В.И. Данилов-Данильян

БЕГСТВО К РЫНКУ:
ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Москва - 2003
БеЛКА - библиотека электронных листков, книг и архивов

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ АВТОРА

Книга "Бегство к рынку" была подписана к печати 22 августа 1991 года, в первый же день после путча (и вскоре после этого вышла в издательстве "Дело"). Пожалуй, это одно из тех случайных совпадений, в которых соблазнительно усмотреть некую символичность.

У недлинной книжки была довольно длинная история.

Излагаемые в ней представления и концепции стали формироваться у меня с конца 1970-х годов. Я не раз рассказывал о них в различных лекциях и публичных выступлениях, статьях - например, во вступительной статье "Интеллектуализация хозяйства: кто быстрее?" к книге Ш. Тацуно "Стратегия - технополисы" (М.: Прогресс, 1989), в научно-популярном журнале "Знание - сила" (№ 5, 1989). Книгу я написал в январе-мае 1989 года. Как раз в это время ко мне обратились из издательства "Прогресс" с предложением дать статью для одной из книг серии, начавшейся знаменитым сборником "Иного не дано" (он вышел в свет в конце 1988 года). Из законченной книги я выбрал примерно четверть и представил издательству в виде большой статьи. Пока статья вылеживалась в редакции, я стал искать для книги издателя, который выпустил бы ее побыстрее. События в экономике и особенно политике Советского Союза развивались столь стремительно, что политические, экономические, социологические тексты старели чуть ли не с такой же быстротой, с какой создавались.

Однако ни в одном издательстве я не получил твердых обещаний опубликовать книгу в приемлемый для меня срок. Мне говорили - полгода, может быть, даже побольше, а это меня не устраивало. Завязла и статья в "Прогрессе". Я забрал ее из этого издательства и передал в журнал "Новый мир", где к моему труду отнеслись с вниманием и интересом. Статья была полностью подготовлена для майского номера за 1990 год, но, увы! В тот момент журнал имел тираж 2 миллиона 700 тысяч экземпляров, и для него просто не хватало ни бумаги, ни, особенно, типографских мощностей. Статья вышла, как и предполагалось, в пятом номере, но он увидел свет лишь в ноябре. Однако статью прочитали многие, и я благодарен за это С. Залыгину (ныне покойному), который был тогда главным редактором, В. Ярошенко, руководившему редакцией публицистики, И. Лунину, который непосредственно работал со мной.

Но с изданием книги дело не продвигалось, какой-то рок преследовал меня. То сотрудники "Политиздата", с которыми удалось было договориться, покинули это издательство, создав новое предприятие. То в издательстве "Дело", которому я передал книгу, внезапно скончался директор, и потребовалось еще полгода, чтобы вновь начать процесс и восстановить сложившиеся связи. То возникали разнообразные снабженческие, технические, организационные и прочие трудности, когда, казалось бы, изданию книги уже ничто не должно препятствовать. И так уж получилось, что книга была подписана к печати на следующий день после провала путча.

В книге я попытался подвести некоторые итоги не только семидесятилетнего периода развития советской экономики (при необходимости обращаясь к предшествующим эпохам), но и нескольких лет перестройки, в течение которых, несмотря на стремительный рост экономического сознания, в экономической сфере практически так и не было сделано почти ничего позитивного. Однако в экономике подведением итогов ограничиваться нельзя, и я попробовал обсудить возможности дальнейшего развития. Именно после провала путча наступила новая эпоха, когда все, кто хотел перемен, стали относиться к таким возможностям всерьез, как к мерам, предлагаемым не ради пропаганды, как к элементам политики, которую надо реализовать в действительности.

Конечно, за те два года, пока написанный текст ждал издания, я кое-что в нем менял, кое-что добавлял, но все это было непринципиально, я лишь старался скрыть от читателя, что книга, которую он получит, уже изрядно полежала в рукописи. Сейчас, спустя десять лет после публикации, у меня иное отношение к этому тексту. Если тогда я очень боялся, что он устареет за несколько месяцев, то сейчас мне кажется, что книга не слишком устарела за десять лет. Сомнениям, которые по этому поводу могли бы появиться, противостоят оценки, сообщаемые мне коллегами и студентами, которые прочитали ее. В один голос они говорят, что книга полезна и сегодняшнему читателю. Поразмыслив над отзывами и посоветовавшись с друзьями, я решил переиздать "Бегство к рынку", не меняя в тексте практически ничего (исправил лишь несколько опечаток, две-три стилистические погрешности, а также в связи с наступлением нового века заменил "наш век" на "ХХ век", "20-е", "30-е", ..., "80-е" годы на "1920-е", "1930-е", ..., "1980-е"), но дополнил его настоящим вступлением "От автора", предисловием, комментариями и приложениями.

Комментарии представляют уточнения, конкретизации и дополнительные обоснования отдельных положений, "поправки на время", оценки с позиций сегодняшнего дня, что и дает основание назвать книгу "Бегство к рынку: десять лет спустя", кроме того, некоторые комментарии адресованы прежде всего студентам - в них разъясняются вопросы, которые в 1991 году разъяснений в студенческой аудитории не требовали. Часть комментариев (как правило, наиболее значительные по объему) набрана в книге в виде боксов, они выделены двойной чертой справа и слева, другие оформлены как подстрочные примечания (в книге 1991 года подстрочных примечаний не было совсем). Для удобства читателя в конце книги помещен указатель боксов. При этом текст 1991 года набран школьной гарнитурой, а все остальное - рубленой либо петитом.

В приложении читатель найдет пять статей. Первая из них написана несколько позже, но опубликована раньше книги "Бегство к рынку" и развивает одну из побочных тем - влияние политики зарплаты на экономический рост. Вторая статья (в начальном варианте) написана ровно через десять лет после первой, в ней разрабатывается одна из основных идей книги - о необходимости уменьшения значимости сырьевого комплекса для экономики страны и обсуждается проблема выхода из того тупика, в который завела ориентация на преимущественное развитие сырьевых отраслей. Три остальные статьи написаны и опубликованы в 2001 году, их тематика ближе к экологии, но читатель без труда заметит прямые логические связи этих текстов с содержанием "Бегства к рынку".

С удовольствием благодарю всех, кто проявил интерес к изданию книги и подарил мне полезные советы и замечания, прежде всего С.А. Степанова, М.А. Столярову. Очень признателен сотрудникам издательства МНЭПУ В.С. Гагариной, В.Е. Иванову, А.П. Яшину и О.В. Газизовой, которые быстро и качественно выполнили свою работу. Особая благодарность финансовой группе некоммерческой организации "Благотворительный фонд "Благосостояние для всех"" и его президенту Г.Г. Фетисову, без поддержки которых настоящее издание вряд ли было бы осуществлено.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Десять прошедших лет - это годы радикальной экономической реформы. Что мы делали в эти годы: целенаправленно перестраивали экономику или впустили в нее неуправляемый рынок, который усугубил хаос? Немало людей придерживаются одной из этих крайних точек зрения, особенно второй. Гёте говорил, что посередине лежит не истина, а проблема. В данном случае, однако, не только проблема, но и истина лежит где-то посередине.

Моя главная цель состояла в том, чтобы показать, как структура российского народного хозяйства предопределяет не только то, что происходит в нем "само собой", но и реакции экономики на попытки различных управленческих воздействий, в том числе и тех, которые продиктованы желанием перемен, а в реальности лишь закрепляют инерцию, которую хотелось сломать. Есть ли возможности существенно влиять на развитие экономики или, как иногда утверждают, это - стихийный процесс? Какие ограничения налагает экономика на выбор политических решений? В какой мере представления об этих возможностях и ограничениях соответствуют реальности?

Конечно, кроме самой по себе структуры ("физической", технологической, ресурсной, под структурой экономики я всегда имею в виду структуру ее реального сектора) огромное значение имеют и другие аспекты экономики (их тоже можно называть структурами, сферами и пр.) - финансовый, административно-управленческий, научно-технический, а также правовая база хозяйственной деятельности. Вместе с тем нельзя сбрасывать со счета того, что и финансовая сфера, и административно-управленческие структуры, и направления научно-технического развития, и законодательство, и, особенно, правоприменительная практика в весьма существенной степени определяются все той же структурой.

За десять последних лет законодательство в Российской Федерации очень серьезно изменилось. В гораздо меньшей степени это относится к правоприменительной практике, следовательно, перемены в жизни, предопределенные новыми законами, далеко не так значительны, как отличия текстов новых законов от старых. Как и в прежние годы, далеко не все, что предписано законом, исполняется на деле, в том числе и теми, кто должен контролировать исполнение законов. Когда-то давно народ говорил: закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло. "Шестидесятники" прошлого века изобрели другую сентенцию для характеристики отношения советской власти к праву: закон существует не для того, чтобы его исполнять, а для того, чтобы наказывать кого следует. Теперь говорят: самый суровый приговор - жить по закону; выносится он прежде всего тем, кто требует этого от власти. Законы, конечно, изменились, а вот в правоприменительной практике перемены пока в основном литературные.

Явно недостаточная действенность прогрессивных изменений в законодательстве в значительной мере объясняется тем, что структура народного хозяйства качественно осталась прежней, в ней вместе с позитивными сдвигами нельзя не заметить проявления негативных тенденций. Не слишком значительны и перемены в менталитете российского населения, а он во многом определяется, опять-таки, структурой хозяйства. Поэтому реакции на управляющие воздействия, несмотря на все перемены в стране, слишком часто похожи на те, которые наблюдались и 1950-е, и в 1960-е, и в 1970-е, и, особенно, в 1980-е годы.

В 1980-е годы никакими мерами и силами уже нельзя было предотвратить политический катаклизм в Советском Союзе. Было бы, однако, ошибкой сводить его причины только к экономическим. Если оценивать экономику по конечному результату - уровню народного благосостояния, то его минимум приходится вовсе не на середину 1980-х или начало 1990-х годов. Но в прежние времена, во-первых, иными были социальные ориентации, система ценностей, представления о возможном будущем, а к 1980-м годам ориентации изменились, "ты мне, я тебе" (а это, между прочим, рынок, только в самой нецивилизованной из всех его возможных форм) заслонило навязывавшиеся официальной идеологией "социалистические ценности", в них всерьез верили только те, кто утратил понимание реальности; во-вторых, иным был и материал для сравнений, а в особенности динамика различий между тем, что происходило "внутри" и "вне" системы. Укажу и весьма существенный третий фактор: многочисленные представители партийно-бюрократической номенклатуры, прибравшие к рукам самые разнообразные экономические рычаги и привыкшие на деле ощущать себя хозяевами предприятий, районов, областей, хотели превращения этого де-факто в де-юре; они хотели не только быть, но и называться хозяевами, открыто пользоваться всем, что обеспечивается таким хозяйствованием и передавать свою собственность по наследству потомству; социалистические декорации были этому серьезной помехой.

Перефразируя "классическое" определение революционной ситуации, можно сказать, что многие в "верхах" (а также - по совсем другим причинам - значительная часть интеллигенции) не хотели жить по-старому, а "низам" все порядком надоело и большинству стало глубоко безразлично. Для революции "сверху" очень подходящая ситуация.

Перестройка по Горбачеву - именно революция "сверху", и вряд ли ее можно понимать как-либо иначе. "Вниз" эта революция по сути так и не проникла, не вовлекла людей в строительство нового общества, не преодолела их сформированной трудным опытом инерции, настойчиво подсказывавшей, что такое строительство - дело пустое. Да и никакой сколько-нибудь убедительной программы, несмотря на все потуги, так и не было предложено. Корабль советского общества был выведен из застойного лимана в открытое море, а куда по нему плыть - оставалось неизвестным. Спрогнозировать политическое развитие в таких условиях невозможно. Казалось бы, экономика определяет политику, а поскольку структура экономики застыла и можно без особого труда указать народнохозяйственные тенденции, во всяком случае, основные, то отчего бы не воспользоваться этим для политического прогнозирования? Но нет, для построения достоверных политических сценариев этого совершенно недостаточно.

Политическое развитие СССР и России в последние 15 лет ХХ века оказалось неожиданным практически для всех. Конечно, задолго до 1991 года А. Амальрик (да и не только он) предсказывал неизбежный развал СССР, но если сейчас перечитать его знаменитый трактат "Просуществует ли Советский Союз до 1984 года", становится очевидным, что никакого предвидения механизмов развала у Амальрика нет, есть только исторические аналогии: все империи рушились. Кто-то, может быть, укажет на то или иное исследование и станет утверждать, что в нем, мол, что-то важное было спрогнозировано. Не согласен. Если делается очень много прогнозов, то какой-то из них что-то да угадает, но дело не в самом по себе угадывании, а в обосновании, которое априори выделяло бы данный прогноз из всего их множества. Если распроданы все лотерейные билеты, то кто-нибудь обязательно выиграет, но отсюда вовсе не следует, что был правильно предсказан выигрышный номер.

В результате поражения путча прежде всего развалилась партийно-бюрократическая верхушка, которая правила страной и пыталась продолжать править ею. Развал центра неизбежно ускорил развал Союза, бывшие субъекты которого - союзные республики, в большинстве уже провозгласившие к тому моменту свой суверенитет, стали предпринимать быстрые и энергичные меры для обеспечения реальности этого суверенитета - экономического, политического, государственного. Место для реформаторских сил было расчищено, и Россия среди бывших республик Советского Союза (за исключением Прибалтики) оказалась лидером в части хозяйственных реформ, становления рыночной экономики. Однако социально-политическая ситуация в России так резко изменилась в августе 1991 года, деградация экономики достигла таких размеров, что все предложенные рецепты, механизмы и процедуры перехода к рыночной экономике мгновенно утратили остатки убедительности и привлекательности.

Ориентация на постепенное построение рыночного хозяйства, которая казалась единственно правильной несколько лет назад, стала вызывать сомнения именно в том аспекте, в котором она казалась наиболее выигрышной ранее: в аспекте реалистичности. Если раньше казалось, что вряд ли удастся реализовать быстрый путь, что к рынку надо двигаться шаг за шагом, последовательно проходя по всем промежуточным ступеням, то теперь все больше похожим на правду стало утверждение, что промедление смерти подобно, что надо мгновенно воспользоваться благоприятным моментом, что, если проводить реформы не спеша, то социально-политическая ситуация повернется так, что либо реформировать будет нечего, либо реформировать будет некому, либо сама проблема реформы будет снята с повестки дня постольку, поскольку другие вопросы (гражданская война, столь глубокий кризис, что экономические меры воздействия окажутся совершенно неработоспособными, и т.п.) отодвинут ее в неопределенную даль.

Раньше казалось бесспорным, что либерализации цен должны предшествовать, как минимум, достаточно широкая приватизация и энергичные антимонопольные меры. Теперь стратеги перемен утвердились во мнении, что времени на это нет и для демонстрации самой возможности реформ, демонстрации не модельной, не экспериментальной, а реальной, убедительной хотя бы для наиболее активной части населения, необходимо начинать с либерализации.

Главная цель реформы, непрерывно акцентируемая, раньше формулировалась в "положительном ключе" (хотя и неопределенно): построить гражданское общество с передовой экономикой, основанной на рыночной системе. Теперь главная цель реформ особенно не афишировалась, но была вполне однозначной (притом в невыгодном для пиара "отрицательном ключе"): реализовать такие преобразования, которые подорвут социально-экономическую базу возможных рецидивов путча, реставрации коммунистической системы, а все остальное (гражданское общество, рыночная экономика и пр.) как-нибудь потом получится.

Что в этом случае можно было извлечь из предостережений против ускоренного перехода к рынку, которые не раз звучали в предшествующие годы? Что полезного таили в себе разработки аналитиков и прогнозистов для тех, кто пришел к выводу о необходимости немедленного полного реформирования хозяйства и приступил к реализации таких реформ на деле? Ответ несложен: стратеги реформ постарались не заметить эти предостережения и эти разработки. Они были ни к чему, "гамлетовские" сомнения только мешали: цель ясна, задачи поставлены, надо двигаться вперед...

А сильно ли изменилась ситуация с тех пор - со старта радикальной экономической реформы? Конечно, во многом она изменилась. Иначе понимаются теперь цели реформирования экономики, они стали ближе по сути к тем, на которые пытались ориентироваться в 1987-1988 годах. Относительно стабилизировалась политическая ситуация. Однако понимания структурных экономических проблем у стратегов реформ не прибавилось. Не появилось и политической воли для решения тех структурных проблем реального сектора экономики, которые определяют долгосрочную хозяйственную перспективу и требуют стратегических решений.

Исследование структурных экономических проблем, проведенное в этой книге, предостерегает от почти неотвратимых негативных последствий принятия одних мер (увы, доминирующих на практике) и отказа от реализации других мер, которые способствовали бы решению стратегических проблем развития экономики России. Это исследование было предпринято для того, чтобы понять, откуда исходят наибольшие опасности для процесса российских реформ, где надо сосредоточить ресурсы (управленческие, финансовые, материально-технические), чтобы не допустить пробуксовки - в который уж раз! - этих реформ (к сожалению, таких ресурсов в России, особенно управленческих, мало, так что с учетом их дефицита задачи надо постоянно корректировать). Эта проблема нисколько не утратила своей актуальности за прошедшие годы, и экономическая основа, во многом определяющая ее сложность и специфику, почти не изменилась.

Результаты прогностических и аналитических исследований не следует воспринимать как руководство к действию, у них другие цели. В нынешних российских условиях, как и десять лет назад, это, прежде всего, предупреждающее знание. Это сценарный анализ будущего - вероятных либо неизбежных событий, последствий возможных действий. Каких-либо вариантов, сулящих радужные перспективы на кратко- или среднесрочный период, что-то незаметно. Наоборот, продолжение сложившихся тенденций развития реального сектора нашей экономики не сулит ничего хорошего. Политики не любят таких исследований. Их благосклонность распространяется только на те прогнозы, которые обещают громкие успехи в период до следующих выборов. Все чаще и рядовые граждане требуют от аналитиков чего-нибудь неогорчительного, как будто ждут от экономической науки таких же впечатлений, как от оперетты.

Однако острые постановки вопросов, не слишком оптимистичные оценки, предупреждения о трудностях и возможных серьезных осложнениях имеют своим истоком экономическую реальность, они продиктованы исключительной серьезностью социальной и экономической ситуации в России, сложившейся в результате более чем семидесятилетнего господства тоталитарной системы, извращавшего все социальные структуры идеологического давления, непригодных методов ведения хозяйства, а к концу периода и полной утраты каких-либо ориентиров. Приукрашивание реальных трудностей, перед которыми стоит Россия, в конечном счете никому не нужно. Тяжелые болезни требуют серьезного лечения, и только трезвый и ясный отчет о том, какие реальные проблемы необходимо решить, создает условия, определяющие саму возможность их успешного решения.

БЕГСТВО К РЫНКУ

1. ПРОЛОГ

1.1. За что придется заплатить

О том, что за переход к рыночному хозяйству нам придется заплатить, причем немало, говорят как сторонники либерализации экономики, так и их оппоненты. Платить нам, конечно, придется. Но за что? Разве за переход к рынку?

Когда речь идет о стране, об обществе в целом, то плата - это снижение реального жизненного уровня, безработица, уменьшение национального богатства, и как следствие - социальные и политические проблемы, обострение которых, в свою очередь, резко отрицательно воздействует на хозяйственные процессы. Однако все эти явления еще в 1970-е годы проявились у нас с полной очевидностью. Если отдельные симптомы наблюдались и раньше, причем безработицы до поры практически не было, да и кроме полной занятости для "положительной" чаши весов можно было что-то найти, то с 1970-х годов на этой чаше не осталось ничего. Только нефтедоллары замедляли стагнацию.

Оскудение рынка и ухудшение качества товаров шли довольно медленно, а "тихое" сокращение реальных доходов населения власть еще до застоя научилась маскировать ростом номинальной зарплаты, то есть с помощью печатного станка.

Возникшая полтора десятилетия назад безработица имела - и пока сохраняет - региональный характер. Износ основных производственных фондов и снижение качества труда - явления, в таких масштабах никогда и нигде ранее не наблюдавшиеся - еще не грянули регулярными катастрофами и теми разрывами технологических цепочек, которые не просто усиливают дефицит, но приводят порой к полному исчезновению некоторых продуктов из хозяйственного обращения. "Хрущобы" стояли еще крепко, и нормативный срок их службы - всего 25-30 лет - оканчивался, как многим казалось, чуть ли не за историческим горизонтом. Деформации структуры хозяйства никто не принимал всерьез - мол, временные трудности, поправимые за счет импорта. Природная среда разрушалась, но медленно, это мало кому было заметно, катастрофические нарушения были относительно редкими и старательно замалчивались. Экология - совершенно секретно, как новые вооружения. Антиэкологичность и оказалась беспрецедентным оборонительным фактором, прямо-таки стратегической оборонной инициативой: в нынешнем экологическом состоянии наши когда-то несметные богатства потеряли огромную часть своей ценности и, следовательно, привлекательности.

Не лучше обстояли дела в политической и социальной областях. Деградация человека в нашей стране, увы, факт: рекордная численность судимых, заключенных, рецидивистов, бомжей (это психология), инвалидов детства и производства (это отражение экологии, экономики и армии в зеркале генетики и физиологии), налицо резкое всеобщее снижение интереса к труду и умелости, восприимчивости, исполнительности. Раскрестьянивание крестьянства, депролетаризация рабочих и снижение интеллектуального уровня массы занятых умственным трудом - результат исторической катастрофы, на многие десятилетия определившей наш путь насилия над личностью, разрушения продуктивных общественных и хозяйственных структур и построения социальных химер.

Эти факты общеизвестны (их отрицают или иначе интерпретируют только в Объединенном фронте трудящихся (ОФТ) и близких ему по духу организациях). Я напоминаю о них лишь потому, что, хотя они и воспринимаются как аргументы в пользу необходимости перестройки, перехода к рынку, о них словно забывают, когда дело касается конкретных мер, путей перехода к рыночному хозяйству *1(. И стандартное признание наших небывалых особенностей остается лишь признанием, из него не выводится конкретных следствий. Более или менее полный набор следствий и определил бы, как разрешить наши проблемы. Отнюдь не претендуя на что-либо подобное, постараюсь в этой книжке лишь привести в систему некоторые элементарные экономические соображения.

Главная наша проблема состоит в том, чтобы выжить. Никакого другого известного способа для этого, кроме перехода к рыночной системе, не существует. Вся наша история, даже без сопоставления с делами в других странах, убеждает именно в этом, если не обманывать себя. Не о плате за переход к рынку надо говорить, а об усилиях, необходимых, чтобы выбраться из того безумного, безумного, безумного мира, который мы построили за 70 лет.

Выбраться необходимо, но куда? Альтернативный вариант только один - рынок. Разумеется, со всеми социальными и политическими структурами, которые обеспечивают его нормальное функционирование. Большинство в нашей стране реально плохо представляет себе, что это такое*2. В переходе от командно-бюрократической системы к рыночной для нас важнее всего уйти от первой, ибо дольше оставаться в ней уже нельзя. Получается - бегство к рынку.

Тенденции движения этого мира, о которых шла речь выше, не могут не усиливаться со временем. Да, перестройка усилила болезненные проявления, но такова историческая неизбежность: утопично надеяться на выверенные действия в стране, где разучились убирать урожай*3. Подобная болезненность тем меньше, чем раньше начинают хирургическое лечение. Мы платим и будем платить за промедление, независимо от того, в какой мере оно неотвратимо. 30 лет назад было бы куда проще, да не созрели еще условия даже для диагностики.

Крайняя наивность - думать, что все страхи, которые записаны теперь на счет рынка, минуют нас, если мы воздержимся от перехода к нему. Деформация структуры хозяйства и научно-техническое отставание предопределяют превращение безработицы из региональной во всеобщую. Сейчас горючего не хватает всем, но критически - только на уборке урожая, а завтра, если ничего не менять, его критически будет не хватать везде. По этой причине - а она далеко не единственная - придется закрывать некоторые предприятия. По цепочке хозяйственных связей волна высвобождения рабочей силы прокатится по всей экономике. При сокращающемся производстве средств на пособия безработным не будет, а соблазн печатать лишние рубли, как ясно всем, толкает к дальнейшей дезорганизации хозяйства. Последствия спада производства во всех остальных аспектах достаточно очевидны. Если он не сопровождается никакими положительными сдвигами - а именно так и будет в случае продолжения господства "плановой" стихийности,- следствием может быть только полный крах всей хозяйственной системы. Вопрос лишь в том, когда он произойдет.

Нам придется заплатить за иллюзию, сохраняющуюся у многих, что командно-бюрократическая система сама по себе способна как-то подправить положение, создать условия, более благоприятные для перехода к рынку. Дело ведь не в том, чтобы расчистить место, а в создании чего-то положительного. Эта система положительного уже ничего создать не может, даже на подготовительном этапе. Она может мешать, запрещать, извращать, но не созидать. Для созидания у нее просто нет "приводных ремней", как много раз констатировалось, а иллюзия все жива. Любая денежная реформа, любой пересмотр цен или ставок зарплаты только ухудшают положение, если проводятся бюрократическим путем. Рынок - не только цель, но и средство. Для перехода к рынку надо опираться на имеющиеся и формирующиеся его зачатки. Всякая помощь таким росткам - нечто невозможное для командно-бюрократической системы, инициатором и проводником этой помощи могут быть лишь новые политические структуры, рожденные перестройкой.

Переход к рынку в наших условиях не может быть быстрым, и за поспешность нам тоже придется платить. Все рассуждения о дефляционном шоке и т.п. не учитывают социальных факторов. Острая социальная реакция на неосторожные меры мгновенно отбросит в сторону - не назад, ибо к экономической системе 1984 года вернуться уже нельзя, но можно устроить что-нибудь похуже. Меня удивляет, с какой настойчивостью деятели, причисляющие себя к либералам, призывают использовать у нас неоконсервативные рецепты чуть ли не один к одному, хотя ничего, подобного правлению лейбористов или социал-демократов, в нашей недавней истории что-то незаметно.

Говорят, что наши люди невероятно предприимчивы: никто другой, мол, не приспособился бы к нашим нечеловеческим условиям, а мы пока живем. Да, в ходе социальной эволюции мы обзавелись своего рода противогазами, позволяющими дышать в ядовитых испарениях тоталитаризма и хозяйственного абсурда. Но дело ведь не только в том, чтобы вырваться на свежий воздух, надо еще содрать противогазы, которые приросли к нашим лицам. С этими противогазами мы не сможем дышать по-человечески и в чистой атмосфере.

Пора вполне откровенно сказать, в чем мог бы выражаться успех любой программы перехода к рынку за полтора-два года. Самый лучший исход - если бедные не станут заметно беднее, а кто побогаче сможет, если захочет, без очередей и не прибегая к услугам теневой экономики, купить то, что при государственных ценах 1990 года потребовало бы в пять-семь раз меньше денег*4. Это лишь старт к будущему процветанию, которое наступит весьма нескоро. Кстати, не стоит возлагать больших надежд на деятелей теневой экономики в качестве движущей силы прогрессивных хозяйственных преобразований. Эти люди - обладатели самых лучших противогазов, конкурирующих даже с номенклатурными, и они совсем не обязательно захотят и смогут снять их, когда именно для преобразований потребуется дышать полной грудью. Теневая экономика - порождение бескультурья, а рынок - дитя цивилизации.

За недооценку и непонимание реалий нашей жизни мы платим постоянно. Все горшки, перебитые в нашей посудной лавке во время перестройки, начиная с антиалкогольной кампании, погибли из-за неумения власти предвидеть последствия своих движений. Но предвидение здесь далеко не всегда возможно, хотя как раз по проблеме алкоголизма русские экономисты за первые 30 лет нашего века подготовили отличную научную базу для прогнозов(. Социально-экономическая среда у нас сугубо нерегулярна, ее реакция часто совсем непредсказуема. Поэтому неприемлемы техницистские решения, рассчитанные в деталях "точно" и надолго. Именно поэтому необходима не программа перехода к рынку, расписанная по многим дням или по всем продуктам, по всем районам, почти сплошь получившим обещания свободы без навыка пользоваться ею, или по всем предприятиям, которые хотят снабжаться по плану, а продавать на рынке. Многоходовые комбинации прекрасны и эффективны в шахматах, но бессмысленно их рассчитывать, если после каждого хода непредвидимым образом меняются правила игры. Нужна концепция перехода, которая позволит упорядочить текущие решения, принимать их с тонким учетом непрерывно меняющихся обстоятельств, определить самые первые шаги.

Лучший из первых шагов, как теперь признают многие экономисты, - расширение рынка, то есть переход к торговле тем, что пока совсем или почти совсем не продавалось - жильем, землей, производственными фондами. Кое-что можно и "дарить" (минимум земли крестьянам и минимум жилья горожанам), но только не все основные фонды подряд и "поровну", как нередко предлагают.

К частной собственности человек должен идти сознательно, ее нельзя рассматривать как вознаграждение за жертвы, принесенные на алтарь тоталитарного государства в прошлом. Другой важнейший шаг - наискорейший переход к внутренней конвертируемости рубля (когда внутри страны валюта свободно продается по рыночному курсу); до внешней конвертируемости, когда "своя" валюта неограниченно продается за рубежом и практически сняты ограничения на экспорт и импорт товаров и капитала, нам еще далеко. Многие выдвигаемые сейчас предложения подсказаны инженерным подходом или чистой теорией. Если бы жизнь подчинялась правилам модели, все это, может быть, и сработало бы. Но жизнь не подчиняется таким правилам, а ее законы наука может выявить лишь в регулярных, повторяющихся случаях. Уникальное - объект научной теории только тогда, когда оно является всеобщим.

Да, при переходе к рынку решающее слово должно принадлежать не науке, а политике - искусству возможного. Наука, образованность, культура - лучшие помощники для овладения этим искусством. Увы, этих помощников в нашей стране заставляли лгать, уничтожали, если они говорили правду. За это нам долго еще придется платить. Сколько раз сказано, что в цивилизованной стране правительство, сделавшее существенную ошибку, уходит в отставку. У нас же вместо отставки довольствуются "мнением", что нет видов на более умелое. Но это не причина. В подобных случаях отставка - вопрос политической морали. Если не выполнять ее императивов, более умелого правительства не будет никогда. За этот имморализм, вполне в духе застойных времен, нам тоже придется заплатить. К катастрофе ведет и противостояние политических лидеров, которые в кризисной обстановке не могут найти общий язык. Первая обязанность политика - умение находить компромиссы.

Дорого обойдется и каждая "священная корова" нашей идеологии, сохраняющей неприкосновенными многие догмы в сознании даже тех, кто в целом ее теперь отвергает. Одна из этих догм - вера в рабочий класс как двигатель истории. На самом деле влияние индустриального пролетариата на исторический процесс давно падает и сейчас вовсе незначительно, хотя бы потому, что численность его в постиндустриальных странах быстро сокращается. В 1960-е годы американские рабочие стали называть себя представителями среднего класса. Да и как может быть иначе в передовом хозяйстве, для которого ключевое направление развития - интеллектуализация труда, информатизация? У нас же традиционный антиинтеллектуализм и унижение честных представителей творческих профессий привели к массовому бегству из страны ценнейших работников, а остающиеся на глазах погружаются в социальную апатию. Если этот процесс не остановить, неизбежны неоплатные потери.

Сознавая глубину структурных деформаций в нашем хозяйстве, многие экономисты делают акцент на необходимости мобилизации сил для осуществления структурного сдвига и, увы, при этом подчас рассуждают так, как будто в нашем распоряжении вполне мобилизуемые, управляемые, могучие силы. Несомненно, это рудимент имперского мышления, воспринимающего нашу страну как державу, которой все по плечу. Боюсь, что структурные мечтания так же утопичны, как намерение Хрущева построить коммунизм к 1980 году. Силу в нашем хозяйстве надо еще создать, управляемость наших предприятий еще только предстоит обеспечить, и сделать это может только рынок, другого пути нет. Ничего не попишешь, "до рынка" структурные сдвиги реализовать не удастся*5. И за непонимание этого факта нам тоже придется заплатить, как и за прочие имперские стереотипы. За все, что оставили нам в наследство десятилетия ГУЛАГа.

1.2. О роли экономической науки в жизни общества

Оказавшись у разбитого корыта нашего хозяйства, все мы - экономисты и журналисты, генералы и домохозяйки, фермеры и министры, актеры и шоферы - ищем выход. Одни говорят, что нужно терпеливо ждать, просто эффект тех мер, что приняты в годы перестройки, еще не успел сказаться. Другие уверены, что меры были хорошо задуманы, да плохо реализованы. Третьи убеждены, что меры - ошибочны, надо делать совсем не то. Если верить четвертым, то надо все оставить, как прежде, "вернуться в 1984 год".

Хорошо, когда точек зрения много: тогда политическим деятелям есть из чего выбирать. Конечно, чтобы правильно выбрать, политики должны быть смелыми, ответственными и компетентными - демократическая общественная система способствует этому. Может быть, самый трагический недостаток нашего экономического сознания - результат развития в предшествующие 70 лет - совершенно искаженное представление о роли экономической науки в жизни общества, о том, для чего она нужна и как использовать ее результаты. У нас сплошь и рядом все уверены: экономическая наука должна определить, что и как делать в хозяйстве. Но стоит только согласиться с тем, что наука может выдвигать совершенно различные, даже несовместимые концепции, что в сложной экономической ситуации при многопартийной системе конкурирующие партии почти неизбежно отстаивают различные точки зрения по проблемам экономической политики, хозяйственного развития, научно-технической стратегии, внешнеэкономических отношений и т.д., и т.п.- так придется задуматься: а существует ли для живой социальной системы экономическая истина в последней инстанции и в том ли задача науки, чтобы выдавать готовые рецепты?

Решения в любой стране, в любой организационной системе, в конце концов, принимают политики. На уровне государства - президент, парламент, премьер-министр или просто министр, на уровне предприятия - директор. То, что директор делает каждый день,- его хозяйственная политика, а вовсе не реализация научных рекомендаций. Все, что делают эти люди,- политика большего или меньшего масштаба, а наука для политики - только уровень образования, только структуры сознания, только систематизация данных, некие концепции, общие представления о том, что в принципе возможно, что невозможно, только прогнозы, которые говорят, какие, скорее всего, последствия наступят, если принять то или иное решение при тех или иных условиях. Наука предлагает понятия, концепции, прогнозы, инструментарий для анализа, а решения принимают политики - под свою ответственность, согласно своему уровню компетенции, в зависимости от своих волевых качеств, смелости и глубины интуиции, гражданственности.

Сейчас мы разбираемся, что у нас произошло за годы перестройки. Обвинения можно предъявить решительно всем. Их заслужили экономисты, потому что серьезные концепции как раз и не были разработаны, мы оказались во власти стереотипов экономического мышления, экономических мифов; наука не воспользовалась в полной мере даже имеющимся инструментарием для прогнозирования последствий принимаемых решений. Обвинения надо предъявлять политикам - они не смогли сделать правильный выбор по ряду важнейших проблем. Хотя после "Экономических проблем социализма в СССР", точнее, кончины их автора, т. Сталина И.В., определенное разнообразие взглядов у нас появилось. Так что выбирать было из чего.

Возьмите любую проблему, по поводу которой принимались решения,- вы увидите, что не нужно было прилагать особых усилий, чтобы найти различные точки зрения на нее в нашей реальной действительности. На чем бы мы ни остановились - на повышении или сдерживании цен, переброске стока северных рек на юг или отказе от этой затеи, на том, осваивать ли целину либо интенсифицировать земледелие в традиционных районах, на строительстве БАМа или альтернативных способах вложить 10-15 млрд руб., на необходимости строить Оскольский электрометаллургический комбинат или искать другие пути развития черной металлургии и т.д., от самых крупных глобальных экономических вопросов до конкретных, касающихся судьбы отдельных предприятий или хозяйственных проектов,- всегда мы обнаружим разнообразие мнений. Различные точки зрения были обязательно. Некоторые из них не были заметны, политики в суете повседневности этих точек зрения не разглядели. Не важно: не знали или же знали, но не придали должного значения, в обоих случаях - это изъян нашей политической системы. Власть наша регулярно бывает глуха к самым мудрым советам, которые даются "снизу".

И, пожалуй, есть лишь один источник, который в течение семидесяти лет был всегда слышим властью, - военно-промышленный комплекс. Собственно, невозможно сказать, была ли граница между властью и ВПК в 1930-е, 40-е, 50-е, 60-е, 70-е, 80-е годы. Доминирующая цель власти, как всегда говорилось до перестройки, до нового мышления, - способность поразить любого врага вне или внутри страны. Чьего врага? Самой власти, воевавшей десятилетиями против своего народа. То подчинение хозяйства военно-промышленному комплексу, которое стало фактом в нашей стране и деформировало экономическую структуру, общественное сознание и человеческую психологию, настолько обескровило производительные силы, что они уже не в состоянии поддерживать на привычном уровне поток ресурсов, направляемых на военные нужды.

Надо менять и военную доктрину, и политическую организацию общества, и систему хозяйствования, и структуру экономики. Но как? Если неверно выбрать цель, то точное попадание может обернуться катастрофой. Какие факторы необходимо принимать во внимание, чтобы предвидеть последствия реализации намечаемых мер?

Удовлетворительные, точнее, обогащающие ответы на эти вопросы бывают редко. Может быть, недооценивается какой-то важный аспект? С моей точки зрения, один из таких - важных и часто недооцениваемых - аспектов касается структуры хозяйства. Анализ этого аспекта позволяет лучше увидеть, почему не получилось задуманное. Почему меры, казалось бы, прямо направленные на решение очень актуальных задач, причем в каких-то частях тщательно проработанные, вдруг дают совсем непредвиденные последствия, так что о первоначальных задачах даже забывают, лишь бы какие-то осколки собрать.

Моя точка зрения - не единственно возможная. У экономической науки единственной точки зрения относительно того, что делать, быть не должно, тогда она перестает быть наукой, становится самой плохой идеологией. В настоящей науке, коль скоро объект ее изучения - развивающаяся система, и не должно быть единомыслия (исключая, конечно же, приверженность поиску истины). А ведь развитие экономической системы происходит отчасти под влиянием движения самой экономической науки, и это еще более усложняет ее проблемы, лишает их определенности и однозначности. Если наука изучает такой объект, и - вдруг! - в ней формируется единая точка зрения, - это смерть для науки. Близость такой смерти и ощущалась долгие годы, когда громко заявлявшая о себе политическая экономия социализма не была в состоянии сделать почти ничего и даже почти не интересовалась тем, что реально происходит в хозяйстве.

Такая позиция может показаться отрицанием возможности объективного познания в общественных науках. Однако надо еще понять, что означает сама эта возможность, а то у нас слишком утвердился взгляд на процесс познания как нечто хорошо планируемое: стоит лишь назначить срок и выделить достаточно ресурсов. Тем не менее и в физике не все так просто, даже если имеется научная постановка проблемы, которую предполагается решить.

В общественных науках нам прежде всего не хватает научных постановок. Почему? Общественные науки еще не достигли того уровня зрелости, который характерен для естественных? Да, конечно, но дело не только в этом. Объект их анализа меняется едва ли не быстрее, чем они сами. Не поспевают. Но может ли быть иначе, если объект познания - общество, а общественные науки не где-то над ним или в стороне - в самом объекте! Общественные науки возникают, развиваются, одерживают победы и терпят поражения в обществе, а не на другой планете. Может ли часть, развивающаяся вместе с целым, пытающаяся его понять и воздействовать на него самим этим процессом понимания, "обогнать" целое? Хотя бы "догнать"? Мне кажется, это было бы концом творческой эволюции, "механизацией" развития.

Конечно, это отнюдь не означает бессилия общественных наук. Они отвоевывают все новые участки в бесконечной области неизвестного, но при этом в ней появляются новые измерения. И проблема познания будущего тем и сложна, что всегда располагается именно в таких - новых - измерениях.

2. МАТЕРИАЛЬНАЯ СТРУКТУРА ХОЗЯЙСТВА:
ОТ ПРИРОДНОГО СЫРЬЯ К ИНФОРМАЦИИ

Итак, с моей точки зрения, важнейшим фактором, который определяет сами возможности управления экономикой, является материальная структура хозяйства. Ничего неожиданного в таком заявлении нет, в нашей стране все привыкли к материалистическим концепциям, а значимость материальных факторов в развитии экономики не отрицают даже крайние идеалисты. Но все дело в конкретизации, и здесь будут предложены несколько новые понятия, построения, которые, наверное, вполне ясны большинству людей, задумывавшихся о хозяйстве, но на интуитивном уровне, и элементы этого понимания полезно привести в некую систему.

В рассуждениях о материальной структуре хозяйства невозможно отвлечься от факторов, которые влияли на ее формирование и развитие, нельзя рассматривать эту структуру без сопоставления, во-первых, диахронистического, т.е. состояний в различные предшествующие моменты времени, и синхронистического, т.е. сравнений ее со структурами хозяйства других социально-экономических систем, других стран в один и тот же момент времени,- сегодня или, скажем, в 1974 году, переломном для структурного развития "капиталистических" стран. Или, например, в 1929 году - это еще один ключевой год, причем и для нашей экономики. Так что придется заниматься и историей, и географией.

Что такое структура? Исследуемый объект мысленно разделяется на элементы, а затем эти элементы группируются неким образом - в зависимости от цели исследования. Получаются структурные уровни, или структурные классы, или подсистемы. Далее выясняется роль каждого класса, или структурного уровня, или подсистемы в системе в целом. Выясняется, как они взаимодействуют, как связаны между собой. Таким образом, надо, во-первых, определить, что принять за элементы системы; во-вторых, установить принципы их группировки. В зависимости от того, как это сделать, образуются разные варианты структуры.

Для наших целей за первичные элементы надо принять технологические, производственные процессы, как чаще всего и делается в экономическом анализе. Но мы не будем рассматривать "крупные планы", только широкую панораму, так что производственный процесс вполне правомерно отождествлять с предприятием, во всяком случае, если оно не слишком разнообразно по используемым технологиям и выпускаемым продуктам. Будем группировать производственные процессы, предприятия в зависимости от того, какую фазу переработки первичного сырья в продукт они реализуют. (Теперь можно уточнить: предприятие отождествляется с процессом - конечно, "укрупненным", если все, что на нем делается, соответствует одной фазе переработки.) Структуру будем представлять как слоеный торт: слоям соответствуют группы процессов или предприятий, реализующих примерно одинаковые (считая от исходного природного материала) фазы переработки.

2.1. Первый слой - эксплуатация природных систем

Самый нижний слой торта, или нижний структурный уровень,- так называемая первичная экономика. Это совокупность производств, которые заняты непосредственной эксплуатацией природных ресурсов - минеральных или биологических, воспроизводимых или невоспроизводимых, любых. Этим заняты четыре сектора хозяйства, предприятия которых и составляют нижний слой: горное производство (к которому относится и добыча всех энергоресурсов), сельское хозяйство, лесная промышленность и рыбное хозяйство. Можно упомянуть еще находящиеся на этом же структурном уровне охоту, сбор дикорастущих плодов, ягод и т.п., но лишь упомянуть, ибо в современной экономике их роль совсем незначительна.

Все необходимые для дальнейшего группировки структурных элементов - это операции, которые можно выполнить не вполне однозначно. Скажем, гидроэнергетика тоже эксплуатирует природные ресурсы. Включить ее в первичную экономику где-нибудь между горным производством и сельским хозяйством или оставить ей место в следующем слое? Таких вопросов, когда можно ответить и так, и этак, есть аргументы "за", но есть и "против", для всех уровней можно поставить много. Однако нас будет интересовать качественная картина. А от ответов на все эти вопросы она, как показывает анализ, мало зависит. Наш объект - народное хозяйство в целом, а гидроэнергетика даже в тех странах, где она относительно высоко развита, пока дает 7-10 процентов всей электроэнергии (за редчайшими исключениями, но исключения просто надо рассматривать особо, фиксируя внимание на факторах, определяющих эту исключительность). В тех же странах, где эта подотрасль, как и у нас, не играет особой роли, от того, в какой слой - первый или второй - поместить гидроэнергетику, общая панорама, когда рассматривается народное хозяйство в целом, не изменится.

Однако двинемся дальше. Горное производство занимается эксплуатацией месторождений минерального сырья. Сельское хозяйство эксплуатирует прежде всего земельные ресурсы. Лесная промышленность - земельные и биологические. Рыбное хозяйство - биологические ресурсы рек, озер и в наше время, в первую очередь, внутренних морей и Мирового океана. Здесь названы не только природоэксплуатирующие производства, но и основные природные ресурсы. Остается еще воздух, но сейчас он используется главным образом как вместилище газообразных и пылевых отходов. В качестве сырья, например, он используется в азотном производстве. Но, опять-таки, в масштабах народного хозяйства в целом это малосущественное обстоятельство.

К первичной экономике, к производствам, непосредственно занятым эксплуатацией природных ресурсов, добывающим отраслям в широком понимании термина, следует отнести еще и обогатительное производство в металлургии, в угольной промышленности, а также осушение и очистку природного газа и пр. Между тем обогащение занято уже добытым сырьем и могло бы относиться ко второму слою. Почему же оно относится здесь именно к первичной экономике? Дело в том, что обогащение в основной его части можно рассматривать как вспомогательную технологическую операцию, которая приводит сырье к требуемым кондициям, к нормативной концентрации полезного компонента. Причем во многих случаях не к какой-то принципиально новой концентрации, а обычно к существующей в природе в лучших месторождениях, за исключением некоторых руд цветных металлов. Например, железную руду обогащают до концентрации около 60 процентов, но сырье горы Магнитной, когда она еще существовала как сырьевая база Магнитогорского металлургического комбината, в естественной форме имело примерно такую концентрацию. Горы этой давно нет, Магнитогорск работает на привозной руде, которая требует обогащения, так что на комбинат попадает уже не руда, а агломерат или концентрат. Но старую руду можно было загружать без обогащения в составе шихты в домну, и все было в порядке. Такие руды и сейчас есть в других местах. Обогащение коксующегося или энергетического угля прежде всего очищает его от вмещающих пород, попадающих в добытую массу из-за несовершенства горной техники. Таким образом, имеется серьезный мотив относить обогатительное производство именно к нижнему слою - первичной экономике.

2.2. Второй слой - начальная обработка

Теперь поднимемся на один слой выше. Там находятся производства, которые заняты первоначальной переработкой природного сырья. В зависимости от того, какой вид сырья взять, мы придем к разным производствам, но каждое из них подвергает свое сырье первой фазе переработки (естественно, при достаточной степени укрупнения процессов). Черная металлургия при этом производит чугун и сталь. Вообще говоря, стали - следующий передел, но в масштабах нашего анализа (именно с учетом степени укрупнения) сталь с чугуном попадают в один и тот же второй слой. В цветной металлургии это производство металла. Животноводство, рыболовство, овощеводство и садоводство из первого слоя имеют во втором такое продолжение, как консервная промышленность. Если речь идет о зерне - то мукомольное производство. Если о животноводстве, то кроме упомянутых консервов, надо назвать производство других мясопродуктов и кожевенную промышленность - выделку кож. Виноделие также относится к этому слою, поскольку занято переработкой плодов и ягод. Здесь же и сахарная промышленность. Если обратиться к химическому производству, то в этом слое мы найдем предприятия, осуществляющие разложение природного сырья на составляющие компоненты (в частности, нефтепереработку - без ее "верхних этажей"). Если же сырье - древесина (результат основной деятельности лесной промышленности в первом слое), то во втором слое мы найдем первичную переработку древесины: производство досок, бруса, фанеры, древесностружечных плит, древесноволокнистых плит и т.д., производство целлюлозы и бумаги. Если обратиться к промышленности строительных материалов, то в данном слое помещаются цементные и кирпичные заводы, производство стекла. Здесь же находятся предприятия теплоэнергетики.

2.3. Третий слой - углубление переработки

В данном слое - производства, которые реализуют следующие фазы переработки природного сырья. Для металлургии это прокат, литье. В химической промышленности начинается синтез (химия - чрезвычайно многообразная отрасль, и ее производства распределяются по многим слоям: добыча химического сырья - первичная экономика; первоначальная переработка, разложение - второй слой; низшие этапы синтеза - третий слой, но только низшие, потому что цепочка химического производства продолжается в более высокие слои). Железобетонные конструкции производит в этом слое стройиндустрия. Часть материалов поступает снизу, другая часть - из того же слоя или верхних слоев. Скажем, когда производят железобетонные конструкций, то цемент идет из второго слоя в третий, а сортовой прокат - из металлургических производств, расположенных в том же третьем слое. (Каждое производство нуждается в том, что делается выше; мы еще пока не дошли до верхних слоев, но уже ясно, что обмен между слоями весьма разнообразен.) Цепочки, ведущие от сельскохозяйственного производства, в третьем слое представлены швейной, обувной, кондитерской промышленностью.

2.4. Четвертый и более высокие слои

В четвертом слое появляется машиностроение, пока простейшее, такое, которое производит относительно тяжелые, относительно грубые, относительно ненагруженные технологией и наукой машины. Здесь же продолжается химия - следующие этапы синтеза и обработки химических материалов. Появляются в ощутимом количестве предприятия отрасли услуг, которые имеют очень большое значение в современных экономических системах. Предприятия сферы услуг начинаются тогда, когда их функционирование поддержано снизу (например, для ремонта жилых помещений необходимы красители и многое другое, для химчистки - продукты химической промышленности и т.д.). Чем услуги сложнее, чем они технически оснащеннее, чем большей квалификации исполнителей требуют, тем выше по структурным слоям расположены соответствующие предприятия этой сферы.

Поднимаясь выше по уровням воспроизводственной структуры, мы будем встречать предприятия, в стоимости продукции которых все меньшая и меньшая доля приходится на природное вещество в физическом измерении (масса, объем, длина и пр.), все меньше использующие относительно низкоквалифицированный труд, но все больше применяющие труд высококвалифицированный, сложные наукоемкие технологии, сложные материалы. Ключевое слово, которое необходимо для характеристики таких производств - информатика. Оно все связывает: высококвалифицированный труд - это информационно-нагруженный труд, наукоемкие технологии - это технологии, в которых особенно велика доля конструирования, изобретательства, научных открытий, одним словом - информации.

Информация - решающий фактор для высших слоев. Самый верхний слой - это производство информации, т.е. патентов, лицензий, проектов, всевозможных научных и менеджерских услуг, программного продукта, вообще любых интеллектуальных продуктов, включая управление предприятиями. Естественно, имеются в виду те интеллектуальные продукты, которые, во-первых, при обмене играют роль товара, хотя бы в обобщенном смысле. Услуга в этом смысле - тоже товар, который продается и покупается. Во-вторых, это те продукты, выпуск которых носит достаточно массовый и воспроизводимый характер. Конечно, люди производили информацию с момента зарождения человечества. Наскальные рисунки - это тоже информация, не говоря уже о творчестве поэтов и философов. Но это не экономические виды деятельности, поскольку продукт либо не предназначен для продажи, либо не является массовым, широко воспроизводимым, сами виды деятельности - не массовые. Сегодняшнее производство информации в тех формах, которые упоминались,- товарное, воспроизводимое, массовое (включая издательское дело, производство звукозаписей, печатание репродукций картин и т.д.). Кстати, банковское и страховое дело вполне правомерно рассматривать как по преимуществу информационную работу.

Сколько в такой структуре слоев? Это, во-первых, зависит от тех соглашений, которые мы принимаем, когда распределяем по слоям различные производства, составляющие хозяйство, прежде всего от уровня агрегирования. Во-вторых, от уровня развития хозяйства - если оно, например, не развилось еще до производства машин, то много уровней для его описания заведомо не потребуется. Для характеристики современного американского хозяйства - или нашего - достаточно восьми, максимум девяти слоев.

2.5. От палеолита к классическому капитализму

Естественно, количество слоев в структуре зависит от уровня развития производительных сил. Посмотрим в далекое прошлое. Для хозяйства периода раннего палеолита при всем желании нельзя определить более одного слоя: на заре человеческой истории люди потребляли продукты природы без всякой обработки, в качестве орудий они использовали то, что находили у себя под ногами (камни, палки и пр.). Но потом торт стал расти, как правило, за счет формирования верхних слоев. Уже в палеолите появляются первые изготовленные орудия, обработанные камни, куски дерева и пр., это - второй слой. Возникновение металлургии (медь, бронза, железо) приводит к переструктуризации хозяйства: само металлургическое производство размещается во втором слое (то есть не на самом верху - одно из исключений!), обработка металла поднимается в третий слой. Если для описания применяемой технологической цепочки (конечно, укрупненного описания, экономически агрегированного) требуется, скажем, три звена, то, следовательно, структура хозяйства является по крайней мере трехслойной.

Формирование четвертого слоя - это ранний капитализм. Посмотрим на средневековые цехи: вся их деятельность практически без исключений укладывается в трехзвенные технологические цепочки и, следовательно, не поднимается выше третьего слоя. Четвертый слой стал формироваться вместе с производством машин - не кустарным производством простейших станков, которое было известно еще до новой эры, а фабричным специализированным производством средств механизации труда.

Нет необходимости излагать здесь исторические аспекты более подробно, хотя к отдельным вопросам в дальнейшем еще придется возвращаться. Важно подчеркнуть, что всякий раз формирование нового слоя приводило к перестройке всей структуры, затрагивая и вполне традиционные, казалось бы, устоявшиеся слои. Может быть, самый красноречивый пример в этом отношении - современное сельское хозяйство развитых стран, которое за последние 50-60 лет радикально изменило свой облик под воздействием куда более молодых верхних слоев, включающих и машиностроение, и химию, и биотехнологии, и саму информатику.

Очевидно, что такая структуризация - принципиально иная, чем, например, использованная К. Марксом при построении схем воспроизводства (восходящих к великим экономистам далекого прошлого - Кантильону и Кенэ). Для описания динамики хозяйства Маркс выделял производство средств производства и производство средств потребления. В структуре, описанной выше, средства потребления, как и средства производства, могут выпускаться, вообще говоря, в каждом слое, то есть в каждой выделенной единице структуры.

2.6. Два ключевых вопроса

Теперь поставим два взаимосвязанных вопроса, ключевых для структурного анализа. Первый: каким образом экономические усилия общества по поддержанию и развитию своей хозяйственной системы распределяются между различными слоями ее структуры? Второй: каковы соотношения между вкладами различных слоев в общий результат производства, измеряемый, например, показателем валового национального продукта? Что касается усилий общества, направленных на хозяйственную деятельность, то в зарубежной статистике есть показатель, который, к сожалению, не используется у нас,- валовой национальный расход. Так что первый вопрос можно сформулировать таким образом: как распределяется между слоями структуры та часть валового национального расхода, которая направлена непосредственно на хозяйственную деятельность (то есть за вычетом затрат, связанных с процессами конечного потребления населения и государственного потребления на внеэкономические цели).

На эти два вопроса мы и попытаемся найти ответ. Сама по себе "слоистость", о которой сказано выше, это еще не структура, а лишь структурная схема. Представление о структуре можно получить лишь после того, как выделенные слои будут сопоставлены друг с другом - в духе сформулированных вопросов.

2.7. Треугольная структура

По-видимому, типичной для всей истории человеческого хозяйства была структура, которую можно изобразить с помощью треугольника - равнобедренного, разделенного на равновысокие горизонтальные полоски-слои (рис. 1).

"Треугольность" этой фигуры означает, что доли в валовом национальном продукте различных слоев хозяйственной структуры (а они соотносятся так же, как площади полосок, нижняя - первичная экономика, вторая - первоначальная переработка природного сырья, третья - следующий этап, слой или уровень и т.д.) равномерно убывают при движении снизу вверх. Таким образом, следующий кверху слой в этой структуре всегда дает меньший вклад в совокупный результат хозяйства, чем предыдущий, и сокращение примерно одинаково для любой пары соседних слоев.

Для стран, где основным механизмом системы хозяйствования является рынок, характерно, что распределение между слоями валового национального продукта точно такое же, как валового национального расхода, поэтому один и тот же рисунок дает ответ на оба вопроса. Так распределяются усилия общества, и так же распределяются вклады слоев в результат деятельности народного хозяйства. Почему?

Потому, что рынок таким образом регулирует затраты и результаты, что в обобщенном выражении они оказываются примерно пропорциональными для каждого целесообразного производства. Если у какого-то производителя результаты обгоняют затраты, то, по классической схеме, в эту сферу деятельности устремляются другие. Это приводит к росту предложения, падению цен на соответствующую продукцию, и устанавливается стандартное соотношение между затратами и результатами. Если же, наоборот, где-то затраты начинают обгонять результаты, то такой производитель разоряется, закрываются принадлежащие ему производства. То, что нерентабельно,- не выживает, то, что сверхрентабельно - становится областью применения новых сил, равновесие затрат и результатов восстанавливается в обоих случаях. Эта классическая схема, разработанная еще А. Смитом, не всегда точно отражает реальные процессы, но в принципе остается верной. Даже в ситуации производителя-монополиста возникает сильное внешнее давление, приводящее к изменениям описанного типа, к ослаблению выявившегося превышения частной эффективности над средней.

Свойство треугольности, то есть равномерное убывание при переходах снизу вверх от одного слоя к другому, в прошлом было характерно для всех стабильных структур. При этом к стабильным следует относить и эволюционирующие структуры, находящиеся на передовом уровне развития производительных сил.

2.8. Структурные гонки

Отклонение от "треугольности" может возникнуть в случае, когда отставшая страна устремляется в погоню за лидером, который успел развить два или больше новых передовых структурных слоя. Догоняющий спешит, естественный ход событий его не устраивает, он пытается перенять достижения сразу из всех новых слоев*6. Но именно стремление форсировать события приводит к тому, что поначалу передовые производства развиты очень слабо, из прежнего "малослойного" треугольника вытягивается вверх "росток", проходящий сразу через все новые слои, - тонкий росток (рис. 2). Соответствующие ему производства не имеют в хозяйстве основы, обеспечивающей необходимое им расширенное воспроизводство (а подчас - хотя бы простое), и приходится опираться на импорт. Хозяйство становится зависимым от импорта.

Рис. 2

Вероятно, приоритет в открытии стратегии "дожать структурного лидера" принадлежит Петру Первому. Прежде всего он был обеспокоен военным аспектом отставания. Стране, вознамерившейся играть большую роль в европейской политике, требовались хорошо вооруженная армия, флот, а следовательно, поставленные на регулярную основу службы тыла, обеспечивающая вооруженные силы промышленность. После Петра более чем столетие дело двигалось очень медленно, с трудом воспроизводилось и поддерживалось то, что возникло еще при нем, а главный стимул переместился из чисто военной сферы в стремление дворянства сохранить приобщенность к европейской материальной культуре. Только после реформы 1861 года определился перелом, но структурное отставание от Европы, прежде всего от Англии, к этому времени было даже больше, чем в конце правления Петра.

Формирование пяти-шестислойных структур в Западной Европе завершилось с промышленной революцией. Поэтому хозяйственную структуру, которая была построена, например, в Англии к середине XIX века, правомерно называть индустриальной. Это - классическая треугольная структура с хорошо развитыми слоями, соответствующими обрабатывающей промышленности, машиностроению. А структуру, изображение которой на рис. 2 можно сравнить с колокольчиком, куполом, а то и с перевернутой брюквой, столь же правомерно называть прединдустриальной (лишь бы слоев в ней было достаточно).

Во второй половине XIX века, вслед за Англией, индустриальная структура сформировалась в США, Франции, Швеции, Германии, Швейцарии, Бельгии, Нидерландах. В гонку за лидерами устремились не только те, кто имел хозяйство, где процесс индустриализации не нуждался в особом подстегивании (прочие страны Западной и Центральной Европы). Кроме России, задача "догнать" в ходе революции Мэйдзи была поставлена и в Японии. В очереди за индустриализацией стояли Италия, Испания... Но посмотрим внимательнее на события в России.

3. ПРЕДЫСТОРИЯ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ В СССР

3.1. Структура хозяйства царской России

В предреволюционной России хозяйство имело именно прединдустриальную структуру. Как отмечалось, такое хозяйство не может быть автаркическим (то есть замкнутым, не взаимодействующим с другими системами), оно должно быть включено в определенное культурно-экономическое окружение, образованное более развитыми хозяйствами. Это совсем не то же самое, что доиндустриальные (треугольные, но "малослойные") структуры, не задетые никакой индустриализацией. В России основной отраслью экономики было сельское хозяйство. Две трети населения Российской империи к началу Первой мировой войны, а также СССР в послереволюционные годы проживали в деревне. Это данные переписей населения. Все эти люди занимались сельским хозяйством и смежными промыслами - лесным, кустарными и т.д. Такие промыслы относятся к первому, как и сельское хозяйство, или ко второму слою структуры (редко к третьему - кузнечное дело).

Далее, из всех отраслей промышленности в России было более всего развито горное производство. В Донбассе добывался уголь, производились активные горные разработки на Урале, в Криворожском железорудном бассейне, качали бакинскую нефть и т.д. В России были неплохо представлены производства, которые относятся ко второму слою - конечно, мукомольное и ткацко-прядильное производства, обжиг кирпича, цементная промышленность. Россия не только выплавляла чугун, но и экспортировала его (как и уголь, нефть, зерно). Она выплавляла и сталь, и цветные металлы. В третьем - четвертом слоях тоже кое-что было, но уже поменьше, чем в той же Англии (относительно других слоев). Мы делали и машины, и, с давних пор, оружие, но в сравнении с уровнем, которого достигли соответствующие производства на Западе, здесь было явное отставание, и чем выше, тем сильнее.

Производство экономически значимой информации в России практически отсутствовало. Хотя изобрел радио А.С. Попов, все первые патенты по радиотехнике получил Г. Маркони, а А.С. Попов не только не получил патентов, но даже заявок не подавал. Он не довел до надлежащего технологического, а следовательно, коммерческого уровня свое открытие. Лампочку накаливания изобрел А.Н. Ладыгин, он даже запатентовал изобретение, но усовершенствования, обеспечившие возможность промышленного производства, и саму технологию предложил Т. Эдисон. Примеров такого рода - сколько угодно (причем не только до Октября, но и после, и в наши дни). Так что с производством информации в коммерческом, экономическом плане дела в России 1890-1910-х годов обстояли плоховато.

Итак, структура дореволюционного российского народного хозяйства вполне соответствует рисунку 2. Полезно заняться сопоставлением индустриальной и прединдустриальной структур. Этот экскурс очень важен для того, чтобы понять не только прежние трудности, но и самые острые проблемы нашего экономического положения на сегодняшний день.

Индустриальная структура имеет несравненно большие возможности для ускоренного экономического развития - прежде всего потому, что в ней существуют и достаточно хорошо развиты секторы хозяйства, обеспечивающие повышение производительности труда. Между тем в прединдустриальной структуре такие возможности присутствуют, но в гораздо меньшей степени. Естественно, не только темпы экономического развития интересуют тех, кто руководит соответствующими странами. Их интересуют разные другие аспекты, например, как и Петра Первого, военная мощь, обороноспособность. Если воюющие страны или потенциальные противники находятся на одном уровне развития производительных сил, то их воспроизводственные структуры можно считать константным фактором, не определяющим дифференциации по военной силе. Но если они находятся на разных уровнях развития, то с первого взгляда ясно, что значительные преимущества получает та страна, которая уже имеет индустриальную структуру: прежде всего потому, что у нее более мощное, более результативное оружие. Причем с годами отрыв индустриальных стран от тех, кто лишь готовится к индустриализации, по военной мощи возрастает. (Конечно, военные успехи зависят не только от технического уровня, но его недостаточность обязательно требует компенсации - скажем, численностью вооруженных сил.)

И подчеркнем еще раз, что индустриальная структура обеспечивает рост хозяйства на собственной воспроизводственной основе. Это не значит, что такое хозяйство отказывается от внешнеэкономических связей - наоборот, они оказываются особенно выгодными: погоду на рынке всегда определяет более развитый участник. Но в принципе без них - с потерями, конечно, - можно и обойтись. А вот прединдустриальная структура без импорта просто не может обеспечить "подпитку" своих верхних слоев - этого пока еще худосочного ростка в будущее.

3.2. Военный коммунизм

Но вот произошла Октябрьская революция. Какие последствия для экономики России повлекло это грандиозное историческое событие? Сейчас о нэпе, индустриализации, раскулачивании, коллективизации пишут в каждом номере не только "толстых" или "тонких" журналов, но и в любой газете. Нет необходимости повторять то, что пишут все. Наша цель - структурный анализ.

Прежде всего надо отметить, что военный коммунизм никаких позитивных преобразований в структуре хозяйства произвести не мог. Прежде всего потому, что он не был ориентирован на структурные преобразования, эти задачи в тот момент не ставились: важно было продержаться до мировой революции. Конечно, бывают прогрессивные структурные преобразования, на которые никто целенаправленно не ориентировался, которые происходят стихийно, помимо воли и сознания людей. Но для этого требуется длительное время. Военный же коммунизм существовал всего три-четыре года. Разумеется, попытка внедрения его принципов в практику отнюдь не осталась бесследной, но до структурных деформаций дело просто не дошло - вовремя опомнились.

Хозяйственная практика военного коммунизма была одним из факторов, которые активизировали Гражданскую войну. А во время войны хозяйство ориентируется на обеспечение боевых действий, а не на структурную перестройку ради будущего. Основным результатом военного коммунизма, именно его результатом, а не Первой мировой войны стала всеобщая экономическая разруха. Но разруха произошла в той структуре, какая имелась. С огромным трудом сохраняя каркас этой структуры, хозяйство оказалось изрешеченным пробоинами разрухи.

Одна из хрестоматийных истин состоит в том, что развитие общества предполагает движение в трех направлениях: становление человека, совершенствование социально-экономических отношений, подъем производительных сил. Все три процесса тесно взаимосвязаны, и гармоничность развития достигается лишь при их согласованности между собой, синхронизированности. Но ничто так легко не забывается, как именно хрестоматийные истины, и самое горькое похмелье наступает как раз тогда, когда жизнь заставляет о них вспомнить.

Военный коммунизм был попыткой осуществить скачок в развитии общества путем волевой перестройки социально-экономических отношений. "Экспроприируем экспроприаторов" - и будет покончено с эксплуатацией, отменим деньги - исчезнет неуправляемый обмен, введем централизованное планирование - будут побеждены рынок и стихийность хозяйственной, а следовательно, и социальной жизни, перейдем к прямому распределению - наступит социальная справедливость. А благодаря этому возникнут невиданные возможности роста производительных сил и развития человека. Бесшабашного романтизма здесь было куда больше, чем трезвости. Среди энтузиастов ускоренного социального переустройства вряд ли кто догадывался, что фактически их усилия по искоренению рынка приведут к замене его ГУЛАГом. Однако тем, кто наблюдал эти события со стороны или когда-то прогнозировал их возможное развитие, реальный исход нередко представлялся довольно близким тому, что произошло в России.

Базовое положение марксизма о соответствии уровня производительных сил развитию производственных отношений понималось чересчур упрощенно. Сияние грядущей мировой революции не столько освещало путь, сколько ослепляло многих из тех, кто нетерпеливо ожидал или лихорадочно подготавливал ее. Практически не был поставлен назойливый вопрос: если Россия весьма существенно отстает от западноевропейских стран и США по уровню развития производительных сил и культурному развитию, то насколько реалистично пытаться обогнать их резким скачком в социально-экономических отношениях? Имеется ли материальная и социально-психологическая основа для осуществления такого скачка в идеальное состояние?

Вульгаризованным было понимание и другого важнейшего тезиса: чтобы изменить человека, надо изменить условия его жизни. Историзм, пусть не явно, но непременно предполагаемый этим положением, не был принят во внимание. Стоит лишь изменить условия, и человек немедленно среагирует в желательном направлении, а сомневающиеся - в лучшем случае просто скептики, если не пораженцы, враги, агенты и пр. Между тем материала для того, чтобы поразмыслить о действительных реакциях людей на резкие изменения условий их жизни, было предостаточно. Этот вопрос рассматривался, в частности, в работах Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля и других социологов (в предреволюционное десятилетие хорошо известных и в России благодаря переводам), хотя бы на примере таких процессов, как урбанизация. Сама мысль о том, что здесь могут оказаться продуктивными какие-либо аналогии, казалась кощунственной: как можно сравнивать воздействие на человека капиталистической урбанизации и революционных преобразований, осуществляемых пролетариатом? Однако едва ли не большинству жителей мелкокрестьянской страны, где было 56 процентов неграмотных, разница между этими процессами оставалась непонятной, и высокая цель этих преобразований сама по себе слабо влияла на повседневное поведение людей. Это обстоятельство, по сути, так и не стало объектом конкретного научного анализа на основе социологии, психологии и статистики, хотя было очевидно П. Романову и А. Платонову, Б. Пильняку и М. Зощенко, И. Бабелю и М. Булгакову (в последние годы наш читатель имел все возможности познакомиться с творчеством этих выдающихся писателей, и нет необходимости на примерах их произведений доказывать, как глубоко понимали они психологию "нового" человека), а до них - Д. Мережковскому, С. Булгакову, Н. Бердяеву... А жаль, ибо с некоторыми модификациями этот феномен (по сути - существование резкой границы между мотивацией повседневных действий и провозглашенными общественными целями) воспроизводится и сейчас.

Согласно сталинской версии, изложенной в "Кратком курсе" и еще несколько лет назад не подвергавшейся сомнению, военный коммунизм был вынужденной мерой, на которую пришлось пойти в условиях разрухи и Гражданской войны. Конечно, военное время всегда требует усиления централизации и ограничения рынка, но история, увы, знает слишком много войн, а обстоятельства, подобные военному коммунизму, - чрезвычайная редкость и возникали лишь несколько раз (следует добавить маоцзэдуновский Китай, Кубу и Кампучию при красных кхмерах) под воздействием именно идеологических причин.

Формула "вынужденности" военного коммунизма, как и большинство сталинских формул, направлена не на раскрытие, а на извращение истины. Если бы не разруха и Гражданская война (пусть даже не предопределенная, но заведомо обостренная хозяйственной политикой военного коммунизма), то сразу после революции началось бы строительство общества цивилизованных кооператоров? Или, может быть, индустриализация? Но последняя в реализованном варианте и представляет собой второе издание военного коммунизма, исправленное и дополненное, как точно отметил И. Клямкин (Почему трудно говорить правду. Выбранные места из истории одной болезни//Новый мир. 1989. № 2). А подозрение, что социализм можно понимать как строй цивилизованных кооператоров, могло возникнуть только после военного коммунизма, в результате осознания ошибочности этой политики. Вынужденной мерой, когда практика военного коммунизма обнаружила свою неадекватность социально-экономической реальности, стал нэп.

3.3. Новая экономическая политика

Военный коммунизм, оказавшийся несостоятельной попыткой перестройки экономических отношений, не только не создал каких-либо новых устойчивых материальных структур в хозяйстве, но и не успел деформировать психологию основной массы трудящегося населения. Интерес к производительному труду не был утрачен, он только задремал. Чтобы разбудить его у крестьянина, было достаточно заменить продразверстку продналогом. Сельское хозяйство России 1921 года опиралось на традицию крестьянского труда - она была жива и действенна, на социальные структуры деревенской жизни - они сохранились, на землю - она принадлежала крестьянину и не была изуродована. Сельское хозяйство не опиралось ни на технику, ни на химию, ни на научную селекцию, так что расстояние между интересом и результатом составляло всего лишь один урожай. А поскольку две трети населения занимались сельским хозяйством и смежными промыслами, уже продналога хватило, чтобы радикально вывести всю экономику из кризиса.

Но, как хорошо известно, нэп вовсе не сводился к продналогу и предполагал целый комплекс других мер - как общехозяйственных, так и в промышленности, торговле, внешнеэкономических связях. Рынок, хотя и с серьезными ограничениями, предопределенными новыми отношениями собственности, был допущен в хозяйство. По ряду аспектов в сравнении с предреволюционным периодом, возможно, достигалось некоторое улучшение условий хозяйствования, особенно - в результате земельной реформы - для крестьянства. Экономическое чудо, "сотворенное" нэпом, весьма впечатляло: голод, мор, крах... "И вдруг... Все, кто наблюдал метаморфозы жизни в те годы, обязательно употребляют это слово. А заканчивают чаще всего фразой: "И откуда что взялось!"" - писал А. Нуйкин (Идеалы или интересы?//Новый мир. 1988. № 2).

Откуда взялось, вполне понятно. Нэп не был подлинной перестройкой, ибо не ломал никакой инерции (кроме разве что идеологической - у незначительной, хотя и весьма влиятельной части нового общества), он возвращался к еще сохранявшейся инерции, обусловливаемой неизменившимися производительными силами, старой материальной структурой хозяйства.

Нэп восстанавливал разрушенное хозяйство, он не производил никаких структурных преобразований в материальном аспекте - очень важный момент, хотя в литературе о нэпе, которая сейчас насчитывает тысячи страниц, это обстоятельство никак не констатируется. Видимо, оно не вяжется с теми концепциями, с теми трактовками нэпа, которые по душе наиболее активным авторам по этим проблемам. Не найти в этой литературе прямых указаний на то, что оздоровление хозяйства нэп производил целиком и полностью в рамках сложившейся раньше материальной структуры, не слишком устойчивой и не обеспечивающей длительного экономического роста при сохранении базовых структурных соотношений.

Примерно к 1926 году нэп в значительной мере реализовал восстановительную программу. Вплотную приблизилось к показателям 1913 года сельскохозяйственное производство, а добывающая промышленность превзошла их. Но пропорции между отдельными секторами экономики сохранились, в рамках самого хозяйства не наметилась хотя бы тенденция к их изменениям. Рост промышленности происходил прежде всего за счет сырьевого комплекса, но ресурсы использовались неэффективно. Государственный сектор уже тогда проявил склонность работать на себя, недодавая конечной продукции населению. Однако за несколько лет нэп мобилизовал практически все ресурсы, которые можно было вовлечь в хозяйство при данной его структуре. Это привело к невиданным темпам роста экономики в середине 1920-х годов. Пожалуй, российский крестьянин (а сельское хозяйство по-прежнему было доминирующей отраслью) никогда в прежние годы не жил так сытно, у него никогда не было так много земли и так мало начальников.

3.4. Мог ли нэп продолжаться в 1930-е годы?

Сейчас многие, обращаясь к опыту нэпа, восторженно пишут о его успехах и при этом проявляют склонность к экстраполяции. Мол, кабы не сталинский курс на резкое сворачивание новой экономической политики, то высокие темпы сохранились бы, и целей, декларированных в первые пятилетки, хозяйство достигло бы в более короткие сроки и без трагических потерь в политической жизни, социальной сфере, да и в самой экономике, если принять во внимание долгосрочный аспект - те последствия, которые в полной мере проявились в 1960-е и последующие годы.

Серьезных оснований для подобных экстраполяций, на мой взгляд, нет. Сложившееся в середине 1920-х годов положение вещей вполне устраивало крестьянина. У него еще не сформировались потребности, которые стимулировали бы более производительный труд, толкали бы расширять обмен с городом. Ликбез не поднял крестьянина на качественно новую ступень, а в городе не восполнил тех небывалых культурных потерь, которые понесла страна. Утончение культурного слоя деформирует, если не уничтожает способность населения воспроизводить этот слой; между тем для хозяйства он играет роль катализатора развития, прежде всего в верхних, определяющих основные изменения, уровнях структуры. Причем важно не только трудовое участие, но и иная структура потребностей, устремленных к качественным, технически сложным новым изделиям. Это в полной мере относится и к наиболее культурным представителям самого крестьянства, ориентированным не только на более высокий уровень потребления, но и на использование передовых средств производства. Массовый переход значительной части населения от безграмотности к полуграмотности, как бы он ни впечатлял количественно, не мог возместить кошмарной утраты качества. Впоследствии этот переход вместе с другими причинами привел к возникновению новых явлений, тех социально-психологических факторов, которые обусловили возможность и сталинщины, и застоя.

Экономическое развитие в эпоху нэпа вовсе не было таким безоблачным, как можно подумать, читая некоторые нынешние оды в его честь. После 1926 года, во многих отношениях "вершинного", ситуация в стране стала постепенно обостряться. Первыми грозными симптомами стали хлебозаготовительные кризисы. Выяснилось, что крестьянин не стремится везти в город все, что у него осталось от произведенной продукции после удовлетворения собственных нужд. И везет он не только меньше, чем мог бы,- меньше, чем нужно городу. Почему?

Крестьянин без сверхчеловеческого напряжения удовлетворял свой интерес в сельхозпродукции, а за счет ее некоторого относительного излишка - в промышленных товарах, какие имелись на рынке. На рынке же имелось очень мало. Но крестьянину, оставшемуся на низком уровне развития, особенно много и не требовалось. А дополнительное зерно в городе повлечет падение цены на него - это всем ясно. Промышленность же совсем не преследовала цели развивать сельского хозяина. Возникала тупиковая ситуация: сельскохозяйственная продукция была нужна и как статья экспорта, и как промышленное сырье, и как необходимый городу потребительский товар, но деревня не проявляла достаточного интереса к ее производству ради всего этого, а в итоге замедлялось и развитие самой деревни. Другим же итогом был недостаток продовольствия в городе.

Кроме того, в городах усиливалась безработица: обрабатывающая промышленность до предвоенного уровня не дотянула (и спрос ниже, и не все мощности восстановлены), а из деревни переезжало избыточное население (там ведь было перепроизводство - не с точки зрения экономики в целом, а в рамках самого сельского хозяйства, сохранявшиеся же традиционные социальные структуры вытесняли из деревни "лишних", прежде всего младших детей, когда они вырастали). Цены на промышленную продукцию установились относительно низкие, так что и зарплата рабочих была невысока.

В какой же ситуации оказался рабочий класс, совершивший пролетарскую революцию? Крестьянин имеет избыток хлеба, но в город его не везет; в городе нищета, безработица и жирующие нэпманы. За что боролись? А власть принадлежит партии победившего пролетариата*7.

С экономической точки зрения очень важно, что нэп мобилизовал практически все ресурсы народного хозяйства, которые можно было вовлечь без перестройки воспроизводственной структуры. Все, что удавалось использовать без радикальных структурных сдвигов - труд, минеральные ресурсы, лес, земля - все уже было при деле. Конечно, оставалось еще очень много неиспользуемых ресурсов (огромные резервы труда, неэксплуатируемые месторождения, нетронутые леса и земли); но для того, чтобы их мобилизовать, требовалось перестроить структуру. Та структура, которая имелась в 1920-е годы, этого не позволяла. Она была довольно косной, инерционной, потому что ее базой было сельское хозяйство, а основной катализатор изменений, ослабленный и поредевший,- интеллигенция, буржуазные слои, самые зажиточные крестьяне, наиболее квалифицированные рабочие (ни один социальный слой не понес в Гражданскую войну таких потерь, как этот) - слабо влиял на развитие хозяйства. "Иных уж нет, а те далече". Экономических, естественных, "самодеятельных" катализаторов прогрессивных изменений в стране осталось катастрофически мало. Нэпманы к структурным преобразованиям не стремились, непрочность их положения вместе с относительно малым, извне ограниченным масштабом деятельности предрасполагали к тому, чтобы преследовать только краткосрочные интересы.

Хозяйство оказалось перед выбором из двух альтернатив.

3.5. Первая альтернатива: экономическая, или Рынок

Первая альтернатива состояла в использовании созидательных возможностей существующей структуры, т.е. в ориентации на развитие основного источника ресурсов роста - сельское хозяйство, через его укрепление, усиление интереса к промышленным товарам, развитие внутреннего рынка, участие во внешней торговле и т.д. При этом неизбежно было падение темпов, замедление экономического развития, ибо сложившаяся структура, как отмечено выше, к концу 1920-х годов использовала почти все "готовые" ресурсы, какие могла вовлечь в производство. При этой альтернативе крестьянство должно было автономизироваться и, следовательно, стать реальной политической силой. Структура хозяйства менялась бы относительно медленно, тем более, что "естественный" катализатор эволюционного развития - культурный слой - катастрофически поредел. Видимо, примерно такой путь развития, с акцентом на возможность целенаправленного руководства событиями, импонировал Н.Д. Кондратьеву, А.В. Чаянову и Л.Н. Юровскому.

Это были крупнейшие русские экономисты, практически последние из значительных представителей российской школы в политической экономии, оставшиеся еще в стране. Все они были репрессированы к 1930 году. Похоже, что в то время Сталин больше всего опасался экономистов. Почти на 60 лет эти имена были вычеркнуты из нашей истории, и только с 1989 года их работы начали переиздавать и цитировать. Николай Дмитриевич Кондратьев был специалистом по макроэкономическому анализу. Вероятно, это самый выдающийся экономист в истории отечественной науки. Ему принадлежит разработка теории длинных циклов экономической конъюнктуры - кондратьевских волн, как сейчас говорят. В наши дни эта теория определила одно из наиболее актуальных направлений экономической науки: по кондратьевским волнам регулярно собираются международные конференции. Как специалиста по макроэкономическому анализу, Кондратьева интересовала долгосрочная экономическая динамика, структурные пропорции. Лев Николаевич Юровский был крупнейшим специалистом по ценообразованию и финансово-кредитным проблемам. Именно он вместе с Кондратьевым стал главным теоретиком нэповской денежной реформы. Александр Владимирович Чаянов был экономистом-аграрником, он оставил исключительно глубокие работы по экономике сельского хозяйства России, не потерявшие актуальности и сегодня.

Итак, эти экономисты полагали, что серьезные сдвиги, в том числе и структурные, могут быть только результатом укрепления крестьянина, только результатом его развития. Получалось, что пролетариату придется еще изрядно поголодать. И только на базе сельского хозяйства, преобразуемого в направлении более высокой его продуктивности, через повышение социального уровня развития крестьянина, через дальнейшее расширение рыночных отношений города и деревни открывается реальная, экономическая,