В.И. Данилов-Данильян

БЕГСТВО К РЫНКУ:
ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Окончание

Москва - 2003
БеЛКА - библиотека электронных листков, книг и архивов

9. ЭПИЛОГ

9.1. Отдалиться, чтобы приблизиться

Самый тревожный итог плачевного состояния нашего хозяйства и расшатывания моральных устоев сначала ГУЛАГом, а потом его безнравственными наследниками - предельное обострение национальных отношений. Все в мире интегрируются, а у нас в стране и в бывшем соцлагере - разбегаются, и как раз тогда, когда необходимы согласованные действия в хозяйстве. Народ не хочет жить, как раньше, но недостаток образования, разрушение здоровых традиций, откровенное озлобление направляют многих отнюдь не по конструктивному пути. Элементарная алогичность: если во всем виновата система, то долой все, что она записывала в свои достижения. В том числе и интеграционные процессы в хозяйстве. Отчаянное нетерпение не слышит трезвых голосов.

Б.Л. Пастернак советовал поэтам-переводчикам текстуально отдалиться от оригинала, чтобы в переводе легче было приблизиться к нему по содержанию. Нашим национальным автономиям сейчас надо политически отдалиться от центра, чтобы - пусть не сразу, но хотя бы по возможности - вновь сблизиться экономически. Там и в том, где и в чем это не только взаимовыгодно, но обоюдно необходимо для предотвращения дальнейшей экономической разрухи. За каждым движением в сторону разумной координации, простого экономического расчета затрат и выгод всех участников, организации межреспубликанского рынка многие видят призрак надреспубликанского ГУЛАГа. Отсюда желание политически отдалиться перевешивает все выгоды экономического приближения. Для формирования рынка требуется благоволение, доброжелательность, а страх и подозрительность - противопоказаны.

Но ГУЛАГовское мировосприятие довлеет не только над автономиями, но и над центром, хотя проявляется здесь иначе. Представляя разрушительные последствия экономической дезинтеграции, центр всячески препятствует любому отдалению, в том числе и такой политической автономизации, которая на данном этапе только облегчит экономическое сотрудничество. Нельзя исходить из того, что легче принудить врага, чем договориться с вольноотпущенником. Особенно тогда, когда прогнившие цепи не столько держат подневольного, сколько отягощают того, кто пытается укоротить их, наматывая на свою руку. Трудно выдавливать из себя по капле раба, но не легче выдавливать из себя рабовладельца. И то, и другое, однако, необходимо, чтобы прийти к гражданскому обществу, нормальному хозяйству, цивилизованному человеку, чтобы полностью порвать с ГУЛАГом.

9.2. Рынок или ГУЛАГ?

Есть ли основания для такого противопоставления? Прежде всего, современные типы общественного устройства, которые правомерно отнести к рыночным, очень разнообразны, да и ГУЛАГ, очевидно, может быть организован по-разному. Может быть, какие-то гибриды, результаты конструкторско-селекционной работы ближе к оптимуму, чем рыночные схемы? Далее, все ли возможные для нас формы социально-экономического бытия заключены между этими полюсами? Нет ли вариантов выхода в совсем другие измерения?

Если смотреть на эти проблемы практически, то надо признать, что реальность не дает оснований для утвердительного ответа на последний вопрос. Другие измерения, например, гражданские свободы в обществе, хозяйство которого не использует механизмов рынка, в реальности незаметны. Что касается гибридных форм, то надо уточнить понятия, прежде чем говорить о них.

Рынок - это прежде всего система, обеспечивающая свободу в хозяйственных действиях. Потребитель свободен в выборе товара, производителя, форм приобретения и т.п. Производитель свободен в выборе вида деятельности, объема, форм ее реализации и т.д. Эти свободы обеспечены фактически: например, товар, удовлетворяющий конкретную потребность, существует в различных вариантах, каждому соответствует свой набор качественных признаков, цена, условия поставки, оплаты, послепродажного обслуживания, гарантий и пр.

Что бы ни рассказывали о том, будто свобода либо есть, либо ее нет, рыночные свободы формировались постепенно, вместе с созреванием общества, способного их гарантировать на деле. И что бы ни рассказывали о том, будто самый лучший рынок - это абсолютно свободный рынок, такого никогда еще не было и вряд ли он появится. Подобная идея представляется в чем-то очень коммунистической по духу - устроить общество, в котором можно освободить кого-то или что-то (в данном случае - рынок) от всех ограничений.

Рынок порождает силы, действующие против его собственных свобод,- монополизм, кризисы перепроизводства, чрезмерное неравенство, влекущее за собой социальную неустойчивость. Поэтому лучше стеснить рынок сравнительно мягко, ограничивая эти силы, нежели оставить им возможность развернуться во всю ширь, так что в результате рынок деградирует или будет разрушен стихийными социальными ударами, и от его свобод останутся одни воспоминания. Пусть даже эти свободы не будут "отменены", останутся провозглашенными де юре - они перестанут существовать де факто, если общество не сможет обеспечить их на практике. Для того, чтобы рыночное хозяйство функционировало нормально и рыночные отношения полноценно воспроизводились, должна достигаться некая "критическая масса" свободы де факто.

Но вмешательство в рыночные дела должно быть осторожным, надо соразмерять разнонаправленные результаты. Так, применение антитрестовских законов препятствует возникновению монополий и тем самым охраняет конкуренцию, но может иной раз обусловить и экономические потери, когда концентрация ресурсов обещает эффект. Антикризисная политика воспитывает иждивенцев среди предприятий и отраслей хозяйства, меры социальной защиты и поддержки - дармоедов среди тех, кто может работать. В реальности оптимум невозможен, поэтому в регулировании рынка перебор чередуется с недобором, консерваторы или либералы сменяются лейбористами или социал-демократами, потом наоборот, и слава богу, что есть и те и другие.

Но когда нет ни тех ни других, когда гражданское согласие основано на том, что альтернативные силы и мнения подавляются властью, когда нет свободы предпринимательства и, как неизбежное следствие, предельно ущемлена свобода потребителя - что это за система? В ней господствует не закон, не свобода для всех и не защита прав меньшинства как гарантия всеобщей свободы. В ней господствуют произвол властных структур и несвобода тех, кто от них отчужден. Произвол не беспределен, он ограничен, но чем? Тем, что противостоит системе, с чем она не может совладать, чего не может понять и даже увидеть (это люди, объективные законы общества и хозяйства, природные и внешнеполитические факторы, конъюнктурные обстоятельства и т.п.), но отнюдь не тем, что она признает над собой или наравне с собой (право, альтернативные структуры внутри или вне системы). Если произвол и несвобода царят в системе, хочется назвать ее ГУЛАГом независимо от того, сколько она использует "физической" колючей проволоки и применяет ли ее вообще.

Деградирующий, обессиленный, неспособный ни к какому созиданию ГУЛАГ - все равно ГУЛАГ, даже если он более смешон, чем страшен. В нем уменьшается возможность творить произвол, но не прирастает конструктивной свободы. Этот процесс и занял у нас период с 1953 по 1985 год. Слишком долго! И, думается, прежде всего потому, что господствовала наивная вера: ГУЛАГ - это только колючая проволока, не более, стоит только разрезать ее - и все придет в порядок.

Перестройка, как уже не раз писали, это смутное время, когда признано негодным и во многом разрушено одно, но не создано иное. Но хотя нормального рынка еще нет, его придется выращивать лет пятнадцать-двадцать, ГУЛАГ еще не умер. От нового торжества произвола и несвободы, которые могут возродиться в прежних масштабах, хотя и совсем в других обличиях, мы не застрахованы. Совсем не обязательно ГУЛАГ при его новой материализации примет форму централизованной системы. Тоталитаризм можно устроить и в каждом отдельно взятом районе. Силами местных умельцев, сплоченных какой-нибудь "идеей" или просто культом силы. От того, что в целом такой порядок будет напоминать лоскутный коврик для вытирания ног, а не ровный плац для муштры, человеку не легче. Не станет ему легче и при вовсе смутном варианте, когда, как в Ливане 1980-х годов, из-за острого соперничества различных политических сил человек не свободен даже перейти улицу. Свобода взаимодействий без рынка, личная свобода без права собственности нереализуемы. А без этих свобод невозможны эффективная экономика и полноценное развитие человека. Старые истины, но лучше повторить их в миллионный раз, чем забыть или не понять.

Как ни труден путь к рынку, человеческой альтернативы ему нет. Есть только античеловеческая - ГУЛАГ. Поэтому отказ от ГУЛАГА - это переход к рынку.

9.3. Бегство к рынку

Почему же переход к рынку, официально объявленный в качестве нашей экономической стратегии более двух лет назад, никак не обретет свойств размеренного, упорядоченного, поступательного движения, когда ясны задачи, понятны и доступны средства и каждый шаг приносит ощущение реального приближения к цели? Тоска по такому маршу (неважно, быстрому или медленному) отчетливо слышится в самых разнообразных выступлениях, от неуравновешенных радикалов до флегматичных консерваторов. Однако "торжественное шествие советского народа к рынку" - это не образ возможной реальности, а плод тоталитаристского воспитания, механический перенос старой утопической схемы на новый процесс.

Проблемы перехода, которые стоят перед нами,- от тоталитаризма к демократическому обществу, и от централизованной планово-распределительной системы (она же - командно-бюрократическая) к регулируемому рыночному хозяйству, и от донельзя деформированной, крайне инерционной структуры хозяйства с гипертрофированно разбухшим ресурсным основанием к гибкой постиндустриальной структуре - пока еще никем не решены, и возникли они во всей своей комплексности и ошеломляющей сложности впервые именно перед нами. И не у кого учиться как их решать, и нет опыта, который можно позаимствовать без рассуждений и колебаний.

Наследство тоталитаризма, которое мы получили в политическом устройстве общества, социальной сфере, образовании и культуре, экономике и экологии, таково, что наивно надеяться на четкую и безошибочную реализацию перехода к рынку - тщательно спланированного, управляемого во всех основных маневрах. В процессе перестройки стало очевидно, что необходимо "разгосударствление" экономики, государство должно освободить значительную часть экономического пространства, отступить - хорошо бы на заранее подготовленные позиции. Но события стали разворачиваться иначе. Отступление приняло характер повального бегства, и многие экономические субъекты при этом передавили друг друга, пришли в состояние почти полной беспомощности, а структуры экономической власти лишились дееспособности. Если этот процесс не остановить, переход к рынку станет хаотическим, слепым, саморазрушающимся. Попытка строго и точно, как в хорошо отлаженном механизме, воздействовать на то, что характеризуется высокой неопределенностью, нерегулярностью, неупорядоченностью и, следовательно, очень низкой предсказуемостью, лишь усиливает дезорганизацию.

Именно поэтому в прологе было отмечено, что нам нужна не программа перехода к рынку, а общая концепция принятия решений, следующая основным стратегическим установкам, среди которых: расширение рынка, постепенное (по мере социальной подготовленности) освобождение цен, радикальное сокращение государственных расходов (в первую очередь, военных и связанных с централизованными капитальными вложениями в создание индустриальных "гигантов", экономически бессмысленных, структурно губительных и экологически опасных), стабилизация денежного обращения, поэтапная приватизация преимущественно через выкуп собственности, быстрое обеспечение внутренней конвертируемости рубля и относительно медленное, по степени вызревания условий - его внешней конвертируемости, введение законодательства по охране собственности, по вывозу прибыли, получаемой импортированным иностранным капиталом (разумеется, вместе с мерами по обеспечению действия этого законодательства), преобразование органов государственного управления хозяйством для выполнения принципиально новых функций, реализация антимонопольной политики.

Все эти направления радикальных перемен сами по себе почти никем из специалистов не подвергаются сомнению. Но общая концепция, ясная и целостная, позволяющая в каждом конкретном случае определить, соответствует ли рассматриваемый проект (закона, указа, постановления, мероприятия любого рода) общим стратегическим направлениям или нет, противоречит ли другим рассматриваемым или уже предпринятым шагам или же согласуется с ними, несомненно, отсутствует по сей день. Хотя среди прожитых нами перестроечных лет не было ни одного такого, когда с самых высоких трибун не звучали бы твердые заявления, что у нас есть однозначная - не просто концепция - программа экономической реформы.

О какой концепции, хотя бы непротиворечивости, последовательности можно говорить, если в IV квартале 1990 года был предпринят ряд настойчивых (хотя и не слишком результативных) мер, чтобы "связать" сбережения населения, побудить людей к долгосрочным вкладам в сбербанки, а 22 января 1991 года все вклады были заморожены (с лимитом выдачи 500 руб. в месяц), что привело к поистине печальным последствиям: все вкладчики ринулись снимать, сколько возможно, и такого оттока денег из сбербанков как в конце января - первой половине февраля, пожалуй, никогда еще не наблюдалось. И если всемирно известный журналист В. Селюнин подумал было, что принятая мера повлечет замедление оборота дензнаков (см.: Огонек. 1991. № 6. С. 31), то это простительно. Но почему же - в который раз! - элементарных, ближайших последствий затеваемых экспериментов не предвидели творцы экономической политики? Или, может быть, повальное бегство представляется более предпочтительным, чем движение в таком ориентационном поле, где, по крайней мере, можно понять, кто идет в ногу, а кто - в противоположном направлении?

Много раз сказано, что руководство экономикой у нас все время опаздывает, воздействия пассивно следуют за событиями, а не активно упреждают их. Однако как отбираются эти запаздывающие воздействия, почему именно они, а не другие?

Возможные в принципе меры, как и все остальное в нашей стране, стоят в очереди. Отбираются из этих мер по возможности те, которые в наибольшей степени соответствуют командно-бюрократической традиции,- это пока неизбежно. Естественно, они, во-первых, далеко не всегда согласуются с предпочтениями тех экономистов, практиков и публицистов, которые определили поворот, пусть неполный и непоследовательный, власти и общественного сознания к ориентации на рынок и обязательные для него социально-экономические и политические структуры. Во-вторых, эти меры обычно кажутся поначалу неприемлемыми для населения в целом или, во всяком случае, для социальных групп, с которыми необходимо считаться. Так вот, до такой отобранной меры очередь доходит именно тогда, когда она, на взгляд центра, становится социально приемлемой, точнее - выносимой. Экономическое положение ухудшается, зарплата обесценивается, прилавки пустеют (я имею в виду не последние месяцы 1990 года и начало 1991-го, когда дальнейшее опустение стало фактически невозможно, а более длительный период), и то, что казалось неприемлемым вчера, завтра, глядишь, пройдет без особых катаклизмов. Например, те или иные формы и стадии денежной реформы, административное повышение цен на отдельные виды продукции или вообще на все, "освобождение" цен.

Можно было бы сказать, что издержки, на которые такая тактика обрекает общество, слишком велики, но относительно чего? Из прекрасного урожая 1990 года (вспомним замечание из пролога) мы потеряли все то, что не вмещалось в узкие рамки остатков крестьянской умелости, конечно, с учетом барьеров косной аграрной системы, а также инфраструктуры, перерабатывающих предприятий и т.д. Не опасаясь высокопарности, смею утверждать, что эти события были исторически предопределены. Точно так же исторически предопределены все издержки, которые происходят по причине фактической недоступности многих действенных решений для руководства экономикой (как в центре, так и в республиках, и на местах) из-за отсутствия культуры управления и подлинного профессионализма в этой сфере, неповоротливости и неподатливости структур исполнительной власти и т.д., и т.п.- короче говоря, из-за мисменеджмента, если воспользоваться термином западной науки.

Таким трудным способом пробивает себе путь системное целое, в конечном счете движущееся к рынку - как единственной исторически апробированной экономической системе, обеспечивающей сбалансированный рост хозяйства и благоприятные условия социального и политического развития.

В стране все еще есть огромные ресурсы, немало высококвалифицированных специалистов почти всех профессий, а социальные напряжения при разумной политике становятся движителем прогрессивных преобразований, а не стихией, взрывающейся от очередного разбитого горшка, как детонатора. Полная унификация переходных мер во всех республиках, районах, отраслях и сферах жизнедеятельности - намерение абсурдное, а разнообразие, как учит кибернетика, необходимое условие решения сложной задачи. Надо лишь согласовать принципиальные, ключевые моменты и проявлять мудрую готовность к компромиссам, понимая, что всякая конфронтация наносит вред всем сторонам, иногда - непоправимый.

В который раз в своей истории наша страна пришла к ситуации, когда решение экономических проблем оказалось практически полностью зависящим от развития политического процесса. То, что сейчас экономические проблемы - это проблемы жизни и смерти для страны, понятно практически всем. Осталось немного: перейти от понимания к конструктивным действиям.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В 1991 году, когда все мыслимые паруса были надуты ветром перемен, книгу о структуре российской экономики, о ее прошлом и будущем невозможно было не закончить на оптимистической ноте - несмотря на все предыдущие предостережения, предупреждения и грустные констатации. За десять лет, прошедших с тех пор, мы, несомненно, упустили многие возможности, но, в конце концов, не все еще потеряно, и уроки прошлого могут еще пригодиться на практике.

В книге не раз ставились вопросы о том, какие из решений относительно стратегии развития экономики были предопределены экономическим положением страны, когда для этих решений оставалась определенная экономическая свобода и как она использовалась политическими силами. Нет сомнений в том, что в 1918 году не было никакой экономической необходимости в переходе к военному коммунизму, он был навязан стране победившими политическими силами исходя из чисто идеологических мотивов. Но отказ от военного коммунизма, переход к нэпу был, безусловно, экономически вынужденным: для большевиков не существовало другого способа удержать страну от полной экономической катастрофы и сохранить свою власть. Вопреки распространенному мнению, я пытался обосновать оценку "великого перелома" как исторически неизбежного изменения курса, когда окрепшая благодаря нэпу советская власть не могла (в силу разных причин) и не хотела продолжать эту политику. Однако экономическая альтернатива "великому перелому" (также предполагавшая изменение нэпа) существовала, но лишь теоретически, поскольку не было политических сил, способных бороться за ее реализацию.

Начиная с 1950-х годов в СССР сложились экономические условия, вполне пригодные для изменения пути развития страны, но, опять-таки, отсутствовали политические силы, которые могли добиться изменения курса. Пожалуй, ситуация в начале хрущевской оттепели - не только политическая, но в чем-то и экономическая - напоминала отправную точку реформ Дэн Сяопина в Китае; тем печальнее, что никаких серьезных экономических перемен оттепель не принесла, и именно это, в большей степени, чем что-либо иное, обусловило ее неяркий конец. Экономическое положение страны стало ухудшаться, необходимость реформ уже никто не отрицал, но у власти не было ни понимания действительной глубины кризиса системы, ни видения перспектив ее изменения, ни решимости к переменам, сохранялась только способность подавления инакомыслия. Время для постепенных, по возможности безболезненных преобразований было упущено, катаклизм неумолимо приближался, реформа стала экономически неизбежной, и в верхушке (отнюдь не в "недрах") старой системы сформировались силы, которым были выгодны радикальные перемены. Стартовым сигналом, однако, стало опять-таки политическое событие: провал августовского путча 1991 года, и закрепление политических результатов одержанной победы стало главной целью радикальной реформы, оттеснив на второй план собственно экономическую проблематику.

Радикальная реформа принесла ожидаемые политические результаты, но в экономической части итоги десятилетия не дают оснований для торжества. Все это время позитивные преобразования сопровождаются серьезными просчетами и упущениями, если же обратиться к структуре народного хозяйства, то здесь некоторые позитивные сдвиги меркнут на фоне серьезного ухудшения ситуации. Нет сомнений: сейчас для России важнее всего очень серьезный структурный маневр, и, несмотря на все трудности, имеются неплохие экономические возможности для него, но есть сомнения в том, что политическая элита не опоздает, вовремя поймет его необходимость и с должной настойчивостью и компетентностью сможет руководить его осуществлением. Как и десять лет назад, требуются срочные конструктивные действия.

ПРИЛОЖЕНИЯ

СЮРПРИЗЫ ПРИБАВОЧНОЙ СТОИМОСТИ*24

Гласность - это еще не обязательно ясность. Мы честно и открыто признаем, что наше хозяйство находится в тяжелейшем положении (просто невозможно стало выдавать черное за белое!), и даже вполне согласны с тем, что экономика постиндустриальных стран процветает. Но по теории все должно быть наоборот. Мы ищем причины своих неудач в ошибках, отклонениях от "правильного", "единственно верного" курса, полностью соответствующего самой передовой теории. Допустим. Но там, "за бугром", события развиваются тоже не по теории? Здесь уже надо выяснить, в чем теория не соответствует реальности, где развитие отклонилось от предначертанной траектории и какие существенные факторы остались незамеченными.

"Учение о капитале и прибавочной стоимости занимает центральное место в марксистско-ленинской политэкономии" (эта и все остальные цитаты, если не оговаривается источник, взяты из книги "Экономическая энциклопедия. Политическая экономия". Т. 3. М.: Советская энциклопедия, 1979). В основе представлений о прибавочной стоимости лежит схема, безусловно, верная для домонополистического капитализма. Капиталист - это индивидуальный частный собственник, владеющий основными фондами и одновременно управляющий своим производством. Его цель - максимизация прибыли, а прибыль - превращенная форма прибавочной стоимости. Труд наемных рабочих оплачивается лишь частично, а другая часть идет в карман капиталисту, это и есть прибавочная стоимость. Капиталист стремится уплатить работнику минимум, который определяется затратами, необходимыми на воспроизводство рабочей силы. Рынок свободной рабочей силы - фактор, помогающий капиталисту решать эту задачу, а рабочее движение - препятствующий. Организованной борьбой рабочие добиваются того, что заработная плата превышает необходимый минимум.

Эта простая и ясная схема - отправной пункт довольно сложных построений, с помощью которых показывается, как прибавочная стоимость, образованная в сфере производства, перераспределяется между капиталистами всех разновидностей - банкирами, торговцами, землевладельцами и т.д. - и доказывается, что прибавочная стоимость - единственный источник богатства для них. "Маркс показал, что средства производства как таковые - еще не капитал. Они становятся капиталом лишь в определенных исторических условиях, когда превращаются в средство эксплуатации наемного труда". Отсюда - вывод об антагонизме буржуазии и пролетариата, всегда и во всем, если дело касается экономики. "Учение о прибавочной стоимости устанавливает факт огромного теоретического и практического значения: капиталистическая эксплуатация вытекает из самой сущности капиталистического способа производства и может быть устранена лишь путем революционного ниспровержения буржуазного строя".

Однако в конце XIX века, едва достигнув своей завершенной формы в нескольких передовых странах, классический капитализм начал трансформироваться. Появились монополии - столь крупные производители, что, варьируя объем предложения, они могли влиять на рыночные цены. Вместо так называемого свободного рынка с совершенной конкуренцией - или, во всяком случае, чего-то довольно близкого к нему - стал формироваться совсем другой рынок. Тот самый индивидуальный владелец частной собственности, классический "буржуй" (толстяк, восседающий в кресле с огромной сигарой в зубах, либо желчный худой джентльмен с козлиной бородкой и тростью), который персонифицировал его величество капитал, стал как-то отступать на второй план, превращаться в экзотический рудимент. С развитием акционерных обществ, распределенных (корпоративных) форм собственности стало невозможно однозначно ответить на вопрос, кто владелец предприятия. Управление отделилось от владения, профессионализировалось, появился менеджмент. Все это радикально изменило мотивацию, стиль, обоснование, методы разработки и принятия хозяйственных решений. Но самые неожиданные события произошли в сфере прибавочной стоимости и оплаты труда.

До поры работодатель ни в коем случае не прибавлял зарплату работнику по собственной воле (речь идет, естественно, о регулярной, воспроизводящейся хозяйственной практике, экономически немотивированные исключения не имеются в виду). Господствовало интуитивное убеждение, что этого никак нельзя делать, а теория искала и находила научные обоснования и убедительные прецеденты. Об одном из них, приведенном когда-то великим социологом Максом Вебером, вспомнил недавно И. Шафаревич в статье "Две дороги - к одному обрыву" ("Новый мир". 1989. № 7). Смысл всех подобных рассуждений в том, что если у работника жесткий традиционный стандарт потребления, то он не стремится к дополнительному заработку. Заработав в соответствии с этим стандартом, он уже не ищет нового источника дохода, и даже если оплата часа рабочего времени (или единицы результата труда) будет повышена, то работник станет трудиться меньше - лишь бы сохранить суммарный заработок на прежнем уровне.

В таких рассуждениях - две предпосылки. Первая - жесткий традиционный стандарт потребления. Вторая - заработок отвечает этому стандарту как при старых, так и при новых расценках. Соответственно, имеются и две причины искать возможности повысить зарплату, бороться за это: или зарплата ниже даже традиционного стандарта, или у человека появляются и начинают развиваться, расширяться потребности за пределами этого стандарта. Переход от первого из этих побудительных мотивов ко второму - после того как стандарт был надежно обеспечен - в Англии, первой стране классического капитализма, произошел у наемных работников в середине XIX века.

Об ориентации лишь на естественные потребности И. Шафаревич пишет: "...Такой строй мышления типичен для традиционного хозяйства, и, пока он не будет сломан какими-то внешними силами, развитие капиталистического производства невозможно. Необходимо прежде изменить сознание, чтобы производство стало самоцелью, а не средством достижения других человеческих целей". Здесь, однако, допущена очевидная передержка. Сам "естественный" стандарт - не константа, он медленно, но меняется во времени. Ускорение такого изменения исторически неизбежно; "не состоявшись" в различных цивилизациях прошлого, оно рано или поздно не могло не произойти. И, пожалуй, главное для наших рассуждений - производство для наемных работников при этом вовсе не становится самоцелью, они по-прежнему работают для удовлетворения своих потребностей*25.

Но вернемся в Англию. Здесь в середине XIX века возникла рабочая аристократия - "привилегированная прослойка рабочего класса, подкупленная буржуазией за счет монопольных сверхприбылей в целях создания своей социальной опоры, насаждения соглашательской идеологии в пролетарских массах, раскола и торможения рабочего движения". Вполне возможно, что именно с этого все и началось, плюс возможность использовать для подобных целей доходы, получаемые из колоний огромной Британской империи. Однако со временем обнаружились несколько неожиданные обстоятельства. Оказалось, что рабочий, которому больше платят - пусть даже только для того, чтобы в случае забастовки он стал штрейкбрехером, чтобы в рабочем движении он стоял на реформистских, соглашательских позициях, - этот рабочий лучше работает. У него меняется отношение к самому себе и к своему труду. Он больше уважает себя и просто не может позволить себе труд вполсилы, спустя рукава.

Может быть, стали думать некоторые капиталисты, вовсе не следует стремиться к тому, чтобы платить рабочему лишь столько, сколько необходимо для воспроизводства рабочей силы? Может быть, надо решать совсем другую задачу: сколько надо платить рабочему, чтобы затраты на оплату труда давали наибольший эффект? Пусть даже этот эффект измеряется самой элементарной прибылью. В самом деле, если прибавка в зарплате каждому рабочему предприятия на один фунт стерлингов приводит к такому росту производительности труда, что отдача оказывается больше, чем при других способах вложения этих денег, то капиталист, конечно же, увеличит зарплату на эту скромную сумму. Может быть, добавить еще один фунт? Надо посмотреть, проверить, посчитать.

Ясно, что эта задача посложнее, чем та, которая диктуется стремлением платить рабочему как можно меньше. Дело ведь не просто в том, чтобы заплатить рабочему больше, надо еще создать условия, при которых эта приплата даст должную отдачу. Иногда такие условия возникают как бы сами собой; вероятно, именно благодаря "неспровоцированному" формированию новых потребностей у рабочего, разрушению традиционного стандарта потребления и была открыта сама эта возможность. Но куда чаще надо думать, как их создавать. Ведь производство ради производства не волнует наемного работника, он не станет беспокоиться о возрастании капитала, совладельцем которого он не является. Наемный работник трудится ради удовлетворения своих потребностей, между прочим, подчиняющихся закону возвышения потребностей, с каким бы осуждением ни смотрели на это обстоятельство сторонники братства и равенства в нищете и воздержании.

Но повышение зарплаты в обмен на рост производительности труда имело глобальные последствия для экономики, которые отнюдь не сводились к сдвигам в отношении капитала к проблеме заработной платы. Если у наемного работника стало больше денег, увеличился бюджет его семьи, значит, появилась возможность удовлетворить потребности, которые раньше не принимали формы платежеспособного спроса. Если это явление становится массовым, то расширяется внутренний рынок. "Отдайте нам ваши доллары!" - естественно, в обмен на товары и услуги. Так на каждом углу кричат предприниматели работникам, которым другие предприниматели (возможно, не без воздействия рабочего движения) увеличили зарплату. Но эти работники повысили производительность труда - иначе рост зарплаты может быть только номинальным для хозяйства в целом и ничего не выражает, кроме инфляции; их предприятия ("другие предприниматели") предлагают больше товаров; и наверняка примерно то же происходит у "первых" предпринимателей. Начинается ускоренный экономический рост.

Соревнование за доллары (фунты стерлингов, марки, франки, иены, лиры, пиастры и т.д.) потребителей поставило перед предпринимателями в двадцатом веке совсем иные задачи, чем в девятнадцатом, настолько изменился характер этой конкуренции. Так же как и в политике зарплаты. И опять-таки здесь следует различать локальные задачи, встающие перед каждой фирмой, и общехозяйственные последствия. Потребность в решении таких задач - это потребность в менеджменте, это профессионализация управления, мобилизация науки на то, чтобы повысить качество руководства хозяйственной деятельностью. Но подобные процессы обычно характеризуются еще и положительной обратной связью: развивающийся менеджмент, находя все более эффективные методы решения таких задач, используя их в практике, как бы создает условия для возникновения новых подобных задач, повышая тем самым результативность экономики.

Обнаружив, что повышать производительность труда можно, не только совершенствуя технологию и организацию труда, но и воздействуя непосредственно на самого работника, менеджмент, конечно же, сразу стал искать другие средства такого воздействия помимо зарплаты. И нашел их - это весь многогранный комплекс условий труда. В современном производстве нужен грамотный, умелый, старательный работник - ничто не дешевеет так быстро, как неквалифицированный труд. Но такого работника надо подготовить, воспитать и удержать на производстве. Для этого одной зарплаты мало. Тот, кто прилично зарабатывает, начинает думать о качестве своей трудовой жизни, условиях для непрерывного роста, развития, о том, как полнее использовать свои творческие способности в различных областях. Вот и прекрасно, говорит менеджмент, мы разовьем ваши способности, только используйте их на нашем производстве. Затраты окупятся, самое дефицитное - профессионализм и творчество. Наиболее красноречивый пример этой политики - японские кружки качества.

Конечно, стремительное ускорение роста поначалу обострило традиционные для капитализма кризисы перепроизводства, в которых обнаруживались структурные диспропорции, накопившиеся в периоды "спокойного" развития рынка. Однако постепенно капитализм научился смягчать кризисы, используя централизованное регулирование экономики, общехозяйственную политику цен и доходов, налогообложение, государственные программы, позволяющие заблаговременно создать условия структурных перестроек материальной структуры хозяйства.

Но вернемся к прибавочной стоимости. Статистика показывает, что ее норма (то есть отношение к оплате труда) растет; так, в США по народному хозяйству в целом с 1950 по 1985 год она поднялась со 150 до 300 процентов. Зарплата растет, но прибыль - еще быстрее. Ничего удивительного тут нет, ибо зарплату поднимают, как правило, чтобы увеличить прибыль. Но куда идет прибыль? (Между прочим, она составляет, включая дивиденды на акционерный капитал, проценты по вкладам и ренту за сдачу в наем собственности, 16,9 процента личных доходов американцев, по данным за 1985 год. Акции распределены между 42 миллионами индивидуальных владельцев и несколькими десятками тысяч организаций.) Как известно, прибыль распределяется между потреблением и накоплением. Чем выше уровень доходов семьи, тем, естественно, большая часть прибыли идет на накопление. В США никто денег в чулке не держит, при высоких процентных ставках их выгодно класть в банк, а любой банк немедленно предоставляет их в форме кредита тем, кто инвестирует, вкладывает средства в развитие хозяйства. Если из прибыли покупаются акции, то тем самым деньги опять-таки направляются на инвестиции. То же относится к страховым компаниям, пенсионным и прочим фондам - все их свободные средства направляются на инвестиции.

А как материализуются инвестиции? Они превращаются в новые рабочие места, в обновление оборудования, в улучшение условий труда, в расширение выпуска и улучшение качества товаров и услуг, в непроизводственные фонды - жилье, культурные и спортивные сооружения и так далее. Допустим, мистер Смит имеет в акциях, облигациях, ценных бумагах миллион долларов. Миллионеров в Америке - миллионы. Как распределяется прибыль с этого капитала? К сожалению, я не располагаю статистическими данными для количественного ответа на этот вопрос, да и интересует меня не текущее распределение, а некое интегральное за длительный период. А именно, какую часть прибыли в течение, скажем, двадцати лет мистер Смит проест, а какую направит на вклады, приобретение акций, то есть на инвестиции?

Нет сомнений в том, что сбережения не только обеспечивают их владельцу (по традиции именуемому капиталистом) возможности получения прибыли в будущем, но - поскольку они направляются на инвестиции - "работают" на общество. Ведь рабочие места, товары, услуги, больницы, театры, стадионы, дома, отели и т.д. - не только для владельцев и производителей, но также для клиентов и потребителей. На две части, как и стоимость, произведенная наемным работником, - зарплата работнику, а прибыль капиталисту - делится и прибавочная стоимость: одна часть - себе, другая - обществу. И подобно норме прибавочной стоимости, выражаемой через отношение прибыли к зарплате, следует рассматривать норму возврата прибавочной стоимости - отношение той ее части, которая идет на инвестиции, к той, что используется для потребления владельцем капитала. Если норму прибавочной стоимости, теперь уже с изрядной долей условности, можно считать характеристикой уровня эксплуатации, то норма возврата прибавочной стоимости, если ее оценить для экономики в целом, примерно показывает, как капитал возвращает обществу - конечно, частично - то, что он получил за счет эксплуатации труда.

И, наконец, все-таки примерная оценка нормы возврата прибавочной стоимости: в 1985 году в США доход от капитала составлял примерно 560 миллиардов долларов (включая проценты от сбережений, облигаций и накоплений в пенсионных и страховых фондах - 85 процентов и дивиденды - 15 процентов; сюда не включены поступления от некорпорированного сектора, в том числе фермерского хозяйства, которые вряд ли возможно разделить на зарплату и прибыль, но они составляют всего 7,7 процента в сумме всех личных доходов населения).

Инвестиции же за этот год составляли около 386 миллиардов долларов (без сельского хозяйства). Отсюда искомый показатель можно грубо оценить как 386 : (560-386) = 222 процента.

Не сомневаюсь, что многим захочется разделить 300 (это, как вы помните, норма прибавочной стоимости) на 222 и объявить, что отношение показывает истинную норму эксплуатации: 300 : 222 = 135 процентов! По-моему, не стоит спешить с таким расчетом, ибо не только исходные данные слишком грубы, но и акционеров в США, как упоминалось, 42 миллиона, а пайщиками организаций-инвесторов (страховые компании, пенсионные фонды и прочие) состоят 133 миллиона американцев. Если 135 процентов принять за норму эксплуатации, то придется признать, что эти люди эксплуатируют сами себя. В поэтическом или утопическом смысле это, может быть, и так, но экономически лишено всякого смысла.

Конечно, было бы предельной наивностью отрицать существование эксплуатации в современном постиндустриальном обществе. Но ее масштабы, - по крайней мере, в рамках национальной экономики - обычно сильно преувеличивают. Лишь несколько тысяч семей мультимиллионеров в США получают более половины поступлений за счет прибыли от капитала, для всех остальных главное - зарплата. А эксплуатация, как теперь уже почти все понимают, существует в любом реальном обществе, и она не становится приятнее, если осуществляется безликой силой и принимает форму бессмысленной растраты ресурсов.

Сейчас очень много спорят: социализм у нас или нет? Чтобы спор имел смысл, надо договориться об определении, что такое социализм. Так вот, если главным для социализма считать выполнение принципа: от каждого - по способностям, каждому - по труду, то придется признать, что от социализма мы очень далеки. Мы не только по труду не платим, но, что еще хуже, не умеем брать по способностям. В отличие от менеджмента постиндустриальных стран, который великолепно научился это делать. Да и платить по труду - тоже.

Здесь приведено только несколько штрихов к картине, показывающей, как раскручивался маховик экономического роста, как постиндустриальные страны пришли к изобилию на основе прогресса, который многие авторы теперь пишут только в кавычках. Прогресс, мол, завел человечество в тупик, природа гибнет, традиционные ценности утеряны почти полностью, уничтожается культура... Надо, говорят, вернуться назад, тем более что американское или японское изобилие для всех недостижимо. Надо было, продолжают те же проповедники, раньше думать, прежде чем отправляться по ошибочному пути. Не могу согласиться. Человек не был бы человеком, если бы не пускался в неизведанное. Ошибки совершают одни, а платят другие? Да, так устроен этот мир. И он, кроме того, устроен так, что возвращаться назад еще никому не удавалось - в истории, конечно, а не в географии. Не надо догонять поезд, который давно скрылся за историческим горизонтом, причем без единого пассажира.

Природа гибнет не везде - во многих местах ее умело и успешно восстанавливают. Культура процветает в процветающем обществе. Она может не нравиться своим разнообразием, неизбежным снижением эстетического уровня при резком росте массовости, но дело ведь не только в этом. Дело в том, что никакого иного пути решения экологических, социальных, культурных проблем нет, кроме продолжения прогресса. Иного прогресса - осознавшего опасные последствия своей неконтролируемости. А есть ли доказательства реалистичности такого подхода? Есть ли прецеденты такой "исторической обучаемости"? Да, есть. Это и несомненные успехи антикризисной политики. Это и те уроки, которые сама история извлекла из прибавочной стоимости.

ЭНЕРГОСБЕРЕЖЕНИЕ ДОЛЖНО СТАТЬ КЛЮЧЕВЫМ НАПРАВЛЕНИЕМ РАЗВИТИЯ ЭКОНОМИКИ РОССИИ*26

В современной России, особенно в связи с наступлением нового тысячелетия, появилось немало всевозможных прогнозов, программ, аналитических материалов и пр., авторы которых пытаются заглянуть в завтрашний день или даже повлиять на процесс развития страны. Такие документы исходят от различных научных и общественных организаций, разрабатываются как официальные документы органами государственной власти. Характерно, однако, что при всем разнообразии постановок задач, подходов, результатов в этих разработках практически нет даже попыток предложить картину реального (в современном стандартном русском словоупотреблении, но лучше - производственного) сектора российской экономики на перспективу, хотя бы рассмотреть возможные сценарии применительно к этой задаче.

Конечно, можно попытаться найти объяснение этому явлению в том, что российские экономисты пресытились "контрольными цифрами", "показателями пятилетних планов" и прочей атрибутикой системы централизованного управления народным хозяйством, которая господствовала в бывшем СССР. Однако вряд ли это объяснение убедительно. Прогнозирование ожидаемых и определение желательных показателей развития производственного сектора широко применяется и в странах с рыночной экономикой, такая деятельность не только совместима с индикативным планированием или регулированием рыночной экономики, но и необходима для ее успешного развития. Истинные причины, в силу которых современные российские прогностические разработки, как правило, абстрагируются от проблемы возможных и желательных преобразований производственного сектора, пожалуй, в другом.

Пожалуй, прежде всего, это растерянность перед стихией нецивилизованного рынка, который чрезвычайно резко сменил развалившуюся централизованную систему. Такая растерянность существенно усиливается очевидным ослаблением системы государственного управления не только в экономической - во всех сферах. Отсюда чрезвычайные сложности получения сколько-нибудь убедительных количественных оценок в прогнозах производственного сектора даже на среднесрочную перспективу. Однако полезные результаты, как представляется, можно получить и средствами качественного анализа.

Из прогнозов и программ, а также других документов, исходящих от властных структур, к началу XXI века в отношении производственного сектора нельзя извлечь прямую информацию даже самого общего характера - о том стратегическом выборе, который сделан действующей российской властью. Имеются в виду не объявления о намерениях экономико-политического характера - рынок, "выпрямление" последствий "незаконной" приватизации, защита собственности, "приведение к порядку" олигархов и местных элит, создание равных условий предпринимателям, привлечение зарубежных инвестиций и пр. Подобные политические или общеэкономические декларации сами по себе ничего не говорят ни о предпочтениях, ни об ожиданиях в отношении структуры производственного сектора народного хозяйства, какой она видится на средне- и долгосрочную перспективу (эту структуру можно называть отраслевой, секторальной, воспроизводственной и пр. - терминов много, но их общий в данном контексте смысл ясен). То же можно утверждать и о прогнозах и программах, подготовленных негосударственными организациями.

Но будем рассматривать не лозунги, а конкретные дела, за которыми следуют какие-либо события именно в реальном секторе, либо непосредственно и сразу, либо через посредство других звеньев управления или действие социальных и экономических институтов, причем с неизбежным в таких случаях запаздыванием. Сначала нашему взору предстанет что-то вроде броуновского движения в сфере принятия решений. Приходится писать "что-то вроде", в частности, потому, что происходит оно не в стоячей воде, а в потоке, инерция которого сформировалась давно и предопределяется взаимно поддерживающими друг друга структурой материального производства и "надлежащей" системой общественных отношений. Однако если смотреть "по вектору" потока, мы не обнаружим ни одного решения, направленного против инерции. Впечатление пестроты возникает лишь в силу случайности огромного количества решений, безразличных для инерционной "генеральной линии". А все декларации, программы и пр. оказываются не более чем пиаровским прикрытием отнюдь не акцентируемой ориентации на продолжение инерции.

Что же это за инерция? - Давно известная традиционная ориентация на эксплуатацию природных ресурсов, на торговлю сырьем, на нефтедоллары как главный источник наполнения бюджета - не только сейчас, но и в перспективе. Близорукая политика, обрекающая страну на арьергардное место в мировой экономике, на непрерывное воспроизводство замучивших нас проблем без каких-либо перспектив их решения. Эта политика питается иллюзиями: Россия - страна, чрезвычайно богатая природными ресурсами, только топливно-сырьевой сектор способен сыграть роль локомотива, который вытащит нашу экономику из затянувшегося кризиса и обеспечит ее стабильный рост на перспективу. Особенно горячие сторонники этого тезиса - финансисты, привыкшие смотреть на сырье как на неиссякающий (и при том как бы внешний) источник валютных поступлений.

Да, в России много нефти, газа, угля, леса, почти вся таблица Менделеева в разведанных месторождениях. Но по эффективности (а не по объемам) наши основные запасы существенно уступают "лучшим мировым образцам", например ближневосточной нефти (себестоимость ее добычи, похоже, в среднем в 8 раз ниже, чем нашей). Делая ставку на эксплуатацию своих природных ресурсов как доминанту экономической стратегии, Россия какое-то время может перебиваться с хлеба на квас, однако не только не достигнет благосостояния в предвидимом будущем, но потеряет всякие шансы обеспечить его даже в очень отдаленной перспективе.

Против преимущественно сырьевой ориентации производственного сектора много возражений. Каждое из них заслуживает подробного анализа, здесь же по необходимости придется ограничиться перечислением с краткими комментариями.

1. Для сырьевого сектора характерна падающая эффективность инвестиций - если их рассматривать как функцию времени или объема производства (это очень похожие функции, так как для наращивания объема необходимо время, а за достаточно длительный период даже падающее производство, очевидно, демонстрирует рост нарастающего итога, т.е. интегрального объема). Причина падения эффективности инвестиций - объективное ухудшение условий добычи. Переход от старых месторождений к новым в условиях современной России сопровождается усилением негативных факторов: растет глубина залегания месторождений, все менее благоприятными становятся горно-геологические условия, ухудшается инфраструктура во всех ее компонентах (инженерно-технических, транспортных, социальных, логистических), причем в России все это уже не компенсируется ни усовершенствованиями технологии, ни - в пределах возможного - повышением цен на энергоносители. Данная ситуация - не на время, а навсегда, этого нельзя изменить, по природе так.

Никогда и нигде сектор с падающей эффективностью не становился "локомотивом"; вовлечь народное хозяйство в процесс долговременного устойчивого роста может только такой сектор, в котором обеспечивается повышение результативности инвестиций - за счет ускоренного (в сравнении с другими секторами) научно-технического прогресса, эффекта укрупнения производства (в прошлом - также за счет эксплуатации новых либо дополнительных экстенсивных факторов, но, похоже, это время уже не вернется).

2. Ставка на преимущественно сырьевое направление развития неизбежно влечет дальнейшую деформацию отраслевой структуры хозяйства (и экспорта), так что на импульсы для развития высокотехнологичных производств не остается средств. Эта ситуация хорошо знакома по опыту СССР, где с конца 1970-х годов 85 процентов прироста капиталовложений направлялось в нефтяную и газовую промышленность. В 2000 г. в этот сектор пришла половина всех инвестиций - с учетом тех радикальных перемен, которые произошли за последнее десятилетие в российской экономике (прежде всего формирование и обособление так называемого сектора домашнего хозяйства как сферы инвестирования), качественно это примерно то же, что было 20 лет назад.

В современных российских условиях ставка на сырьевой сектор требует огромных и притом возрастающих (не только по валу, но и в расчете на единицу продукции - см. п. 1) инвестиций в него, и - самое главное в данном аспекте - при этом в остальных секторах собственные источники инвестирования за недопустимо редкими исключениями не сформируются. При сырьевой ориентации поступления от этого сектора, разумеется, останутся доминирующим наполнителем госбюджета, и этих средств хронически не будет хватать на социальную поддержку и на вялые попытки структурной политики в реальном секторе (т.е. на компенсацию острого недостатка инвестиций в перспективных секторах, где надо "перескочить" через начальный участок траектории развития, на котором вложения не дают быстрой отдачи).

Правомерно, однако, поставить вопрос: где в народном хозяйстве, скорее всего, найдутся те самые редкие исключения, для которых какое-то инвестирование сохранится? Ответ очевиден: это производства, которые обеспечивают сырьевой сектор оборудованием и материалами (трубы нефтяного и газового сортамента, бурильное оборудование, роторные и шагающие экскаваторы, проходческие комбайны и т.д.). Как бы вне сырьевого сектора будет укрепляться социально-хозяйственный комплекс, поддерживающий этот сектор и закрепляющий обусловливаемую им структурную инерционность производственной системы. Несырьевые отрасли, за незначительными исключениями предприятий, обслуживающих сырьевой сектор, обречены в этом случае на стагнацию.

Зависимость народного хозяйства от ТЭКа будет довлеть над всеми попытками что-либо изменить в стране. Такая система в конечном счете мало чем отличается от экономики СССР эпохи застоя.

3. В современных (весьма специфичных) российских условиях ориентация на сырьевой комплекс, в полном соответствии с распределением инвестиций по регионам, искажает территориальное размещение хозяйства: возможности развития сосредоточиваются в регионах с относительно эффективными запасами ресурсов. Но это, как правило, регионы с неблагоприятными условиями жизни, незначительным населением, неразвитой инфраструктурой и ее максимальной капиталоемкостью, обреченные на запустение после истощения месторождений или сокращения в силу каких-либо причин спроса на добываемое в них сырье. Вместе с тем в густонаселенных и благоприятных районах, как и в несырьевых отраслях, при этом неизбежна стагнация.

4. Именно добывающий сектор (опять-таки вынужденно) отличается самыми неблагоприятными условиями труда для своего персонала (даже при самых передовых технологиях - тяжелый, мало способствующий развитию работника труд), и данное обстоятельство дополнительно усугубляется специфическими для российских ресурсных регионов климатическими и прочими негативными факторами. Эти условия определяются размещением производственных объектов и применяемыми на них технологиями. Скважины около северного полярного круга или за ним, морские платформы, нефте- и газопроводы, шахты, карьеры, рудники не дают современных возможностей для полноценного развития как самим занятым, так и (в подавляющем большинстве случаев) членам их семей. Они неизбежно закрепляются на периферии экономики XXI века.

5. Аналогична и экологическая оценка: негативное воздействие добывающих предприятий на окружающую среду - неизбежно и не может быть никакими ухищрениями уменьшено ниже некоторого объективного предела, который тем выше, чем хуже горно-геологические условия добычи (а по этому фактору динамика в России - негативная).

В обрабатывающих отраслях, имеющих дело с материалом, уже изъятым из природных систем, хотя бы теоретически можно предполагать возможность снижения воздействия на окружающую среду - в пределе до нулевого уровня. Правда, при этом необходимы две существенные оговорки: во-первых, в части вещественных компонентов сказанное относится лишь к самому производственному процессу, а не к судьбе произведенного продукта, во-вторых, заведомо не принимается во внимание тепловое загрязнение, которое, видимо, всегда имеет некий объективно обусловленный ненулевой нижний предел. За пределами действия этих двух оговорок научно-технический прогресс неуклонно будет снижать негативное влияние обрабатывающего сектора на окружающую среду.

Функция добывающего сектора (не только горного производства, но и лесной промышленности, сельского, рыбного и охотничьего хозяйств и пр.) - изъятие природного вещества из геобиоценозов, и масса этого вещества (при любой технологии изъятия, как бы она ни совершенствовалась) определяет некий непреодолимый предел негативного экологического воздействия, ниже которого невозможно спуститься, и никакой научно-технический прогресс не только не устранит, но даже не сможет существенно ослабить негативное воздействие самих производственных процессов в их вещественном (тем более - энергетическом) аспекте. Это одно из коренных отличий сырьевого сектора от обрабатывающих отраслей.

Более того, при наблюдаемом ускоренном росте экономической оценки экологического фактора (а это - весьма долговременная тенденция) общая оценка экологической "нагрузки" данного сектора благодаря указанному сейчас, а также другим, отмеченным ранее, обстоятельствам (в том числе и специфичным для России) будет расти опережающими темпами, обрекая добычу сырья - "в общем и целом" - на некую не только экологическую, но и экономическую "второсортность" в сравнении с его переработкой (феномен, давно замеченный при анализе структурных тенденций в народном хозяйстве разных стран - пусть даже без указания его причин).

6. Для сырьевого сектора характерна очень высокая концентрация финансовых средств. Доминирование данного сектора в экономике порождает олигархию и крайне нежелательные эффекты в распределении (малая часть населения "при деньгах", остальные не при чем).

7. В сырьевом комплексе весьма невелико значение научно-технических инноваций. Конечно, они там происходят, притом достаточно регулярно (и тот, кто не поспевает, - проигрывает), но имеют для этого производства не первостепенный, не сущностный характер, в отличие от высокотехнологичных отраслей. И, тем более, сырьевой комплекс не может быть движителем научно-технического прогресса в народном хозяйстве в целом, так что чем больше добывается сырья, тем меньше производится высоких технологий. Эта зависимость (если не детерминистская, то, во всяком случае, корреляционная), несомненно имеет место.

8. Экспорт сырья, особенно энергоресурсов как источник доходов госбюджета (через налоги и пошлины) крайне неустойчив из-за сильной и плохо предсказуемой колеблемости мировых цен (по одним прогнозам за 10 лет сопоставимые цены на нефть упадут в 4 раза, по другим - вырастут вдвое; интервал, в котором, как ожидается, могут колебаться цены на нефть в ближайшие (!) несколько лет, - от 8 до 40 долларов за баррель). Чтобы противостоять этому и устойчиво жить за счет экспорта энергоресурсов, нужен очень мощный демпфер, т.е. большие удельные (на душу) валютные резервы (как в Кувейте и в других странах - основных членах ОПЕК т.п.) - в России таких резервов не было, нет и не будет.

9. Доминирование сырьевого комплекса в экономике ставит его как бы вне конкуренции, в положение монополиста - в качестве налогоплательщика и "наполнителя" государственного бюджета, а также по ряду иных, близких аспектов. Это не только благоприятствует коррупции в особо крупных масштабах, но и, в конечном счете, создает неблагоприятные условия развития для самого сырьевого сектора - если у него нет конкурентов, в частности, по экономической эффективности, то ослабляется его заинтересованность в ее росте, если по уровню заработной платы персонала - у менеджмента пропадает стремление искать возможности для повышения этого уровня и т.д. Конечно, этот вид монополизма для экономической теории выглядит довольно экзотично, но, как и всякий монополизм, он несет угрозу не только экономике, но в перспективе и самому монополисту.

(Заметим, что парадоксальность экономики переходного периода, ее грубое несоответствие канонам - или вариантам канонов - экономической науки особенно резко проявляется именно в связи с сырьевым сектором. Например, именно топливо и нефтепродукты характеризуются самой высокой разницей между внутренними и мировыми ценами, сдвинуть эти ножницы быстро нельзя: между их лезвиями застрял комплекс социальных проблем, игнорировать их - значит вызвать социальный взрыв. Характерно, что при любых событиях на мировом рынке внутренние цены на топливо в России растут. Когда они растут вместе с мировыми ценами, это естественно; но если мировые цены падают, то в России говорят: наш топливный комплекс оказался в трудных условиях, он не может при существующей разнице между мировыми и внутренними ценами при падении первых обеспечить всем необходимым свое производство, поэтому надо повышать внутренние цены!)

Нетрудно увидеть, что все приведенные аргументы взаимосвязаны, можно наугад взять любые два из них и убедиться в том, что факторы, о которых идет речь, действуют совместно, усиливая и как бы поддерживая друг друга. Это не случайный конгломерат, а система доводов, и она отражает реальную систему - сырьевой комплекс со всем присущим ему деформирующим действием на окружающую его социально-экономическую (и природную) среду.

Не достаточно ли этих аргументов, чтобы заключить: сырьевой комплекс не сможет стать для российской экономики "локомотивом", который приведет ее к процветанию? Рельсы, на которых стоит этот "локомотив", похоже, ведут в структурный тупик. Ресурсный путь для российской экономики - путь в пропасть, потеря интеллектуального потенциала страны. Россия окончательно утратит этот потенциал, если будет делать ставку на преимущественное развитие сырьевых отраслей, и останется страной скважин и катастроф. Однако роль сырьевого сектора в народном хозяйстве современной России, да и в перспективе, столь велика, что ограничиться приведенной констатацией никак нельзя. Необходимо хотя бы кратко рассмотреть текущие проблемы сырьевого сектора, его взаимодействия с другими секторами и возможную роль в нашей экономике на будущее.

Подобно "газовой паузе" для ТЭКа, которая, начавшись в 1980-х, сейчас заканчивается, неизбежно закончится и период "сырьевой паузы" для нашей экономики; этот период, стартовав в 1970-х, завершится примерно к 2008-2012 гг. (или даже раньше), когда экспорт энергоресурсов и большинства других сырьевых продуктов (включая и продукты начальных стадий переработки природного сырья) из России станет экономически относительно малоэффективным. В газовой паузе природный газ вытеснял другие энергоносители в энергопотреблении - это обусловливалось структурой цен на них, сравнительно низкими затратами на добычу газа. В сырьевой паузе природные продукты (энергоносители - нефть, природный газ, а также цветные металлы, лес и др.) вытесняли другие продукты из нашего экспорта, механизм был вполне аналогичен.

СССР не смог воспользоваться сырьевой паузой для обеспечения необходимых структурных сдвигов в реальном секторе и решения других долгосрочных экономических задач. Та же ситуация воспроизводится и в России: даже сверхблагоприятная конъюнктура на нефтяном рынке в 1999 - первых трех кварталах 2001 года не была использована для этих целей. Продолжение сырьевой паузы, пусть даже с существенно худшими условиями, для России в данный момент - единственная возможность свести концы с концами. Однако неизбежное и при этом довольно близкое завершение сырьевой паузы требует радикальных мер, которые следует начинать безотлагательно, ибо неподготовленность обернется национальной экономической катастрофой.

В структуре будущей экономики России добывающая промышленность вместе с первичной переработкой природного сырья не будет занимать того исключительного места, которое ей принадлежит сегодня. Развитие экономики России, рост ее эффективности и повышение благосостояния населения возможны только при таких структурных изменениях, когда доля сырьевого сектора в ВВП будет постепенно уменьшаться при росте доли наукоемких секторов. Превратится ли при этом Россия из экспортера энергоресурсов и каких-либо иных видов сырья в их импортера или нет (и когда именно, если такое превращение произойдет) - не первостепенный вопрос, ответ на него будет определяться конъюнктурой мирового рынка и объемом внутреннего спроса.

Если экспорт будет выгоден, он будет продолжаться, но не сможет обеспечить приток средств, необходимых для решения социальных и экономических задач страны. Вообще говоря, экспорт энергоресурсов будет тем менее эффективен, чем дальше шагнет российская экономика по пути постиндустриализации, ибо чем сильнее она продвинется в указанном направлении, тем более эффективным станет использование трудовых и экономических ресурсов в передовых секторах, тем менее эффективным станет их отвлечение в добывающий сектор и на первичную переработку сырья.

Применительно к энергоресурсам можно отметить, что, учитывая их большие (хотя экономически не слишком "удобные") запасы в России, значительную транспортоемкость угля, который, вероятно, займет доминирующую позицию в энергообеспечении уже через два-три десятилетия, и ряд других обстоятельств, правомерно предполагать, что в перспективе объем развития добывающего сектора ТЭКа у нас должен будет примерно соответствовать внутренним потребностям экономики страны.

Однако, каков бы ни был объем добычи энергоресурсов, добывающий сектор ТЭКа должен иметь адекватные инвестиции, чтобы устойчиво, гарантированно обеспечить выпуск требуемого, целесообразного с народнохозяйственных позиций объема своей продукции (естественно, это относится и к остальным видам сырья, но с народнохозяйственной точки зрения там положение не столь острое).

Конечно, речь идет не о возрождении советского планирования, когда объем инвестиций рассчитывался (малонадежными, достаточно произвольными - прежде всего в отношении информационной базы - методами) исходя из предустановленного прироста выпуска и ожидаемого выбытия основных фондов вследствие их износа. Нет, дело в создании таких условий для предприятий добывающего сектора ТЭКа, при которых у них будет реальная возможность адекватного инвестирования, т.е. в надлежащем регулировании финансовых параметров, определяющих отношения этих предприятий и государства.

Таких условий в СССР и Российской Федерации никогда не было (в том числе и в 1999-2000 годах, вслед за последним "спасительным" повышением мировых цен на нефть), поскольку добывающий сектор ТЭКа неизменно рассматривался прежде всего как поставщик валюты в бюджет, а его внутренними потребностями при этом по мере возможности пренебрегали. В направлениях использования получаемой благодаря ТЭКу валюты приоритет всегда принадлежал краткосрочным, а не долгосрочным нуждам, текущие оборонные, политические, экономические и социальные проблемы в СССР, а в России - только социальные (тут уж было не до оборонных, политических и экономических) доминировали над аналогичными перспективными проблемами, то есть, в конечном счете, над инвестиционной политикой, над стратегией перестройки структуры реального сектора. (К этим обстоятельством в ходе радикальных реформ в России добавилось еще и бегство капитала, по преимуществу нелегальное, и основным его источником, как и валютных поступлений в бюджет, конечно же, были и остаются нефть и газ, хотя о металле тоже забывать не следует.)

Среди условий, обеспечивающих предприятиям возможности адекватного инвестирования, важнейшее (и, естественно, никогда после 1917 года не выполнявшееся) - соответствие внутренних цен на энергоносители ценам мирового рынка. В начале 2001 года в России внутренние цены на природный газ по крайней мере в четыре раза ниже мировых.

В закрытой экономике ножницы между внешними и внутренними ценами можно удерживать сильно раздвинутыми, и это не выглядит нелепо (нелепа сама по себе закрытая экономика, но если предпосылка закрытости принята, то ножницы - "законное", логическое, естественное следствие этой предпосылки). Однако в открытой экономике ножницы внешних и внутренних цен - полная нелепость, держать их раздвинутыми - дорого стоит. В "открывающейся" экономике ножницы должны сдвигаться, выбор темпа этого процесса - дело тонкое. В России он идет слишком медленно, и лучшее, бесспорное доказательство этого - неудовлетворительное (с учетом перспективы!) состояние производственной и ресурсной базы добывающего сектора ТЭКа.

Конечно, сомнения в "неограниченных" перспективах сырьевого сектора в российской (а раньше - советской) экономике и предложения разрабатывать стратегию его развития исходя из реальных возможностей возникли отнюдь не сегодня. Еще на рубеже 1980-х годов появились исследования-предупреждения, осторожно (в те годы иначе было нельзя) говорившие о том, что долгосрочные перспективы советского ТЭКа не столь безоблачны, как можно подумать исходя из примитивной экстраполяции текущих тенденций. Эти работы были встречены с негодованием, прежде всего газовиками и нефтяниками, упоенными своими экспортными успехами. Газовики твердо обещали довести добычу газа в СССР к 2000 году до 1 триллиона кубометров и не хотели слышать о том, что это вряд ли целесообразно, даже если возможно.

Прошло два десятилетия, и ситуация радикально изменилась. Теперь всем очевидно, что экстраполяционные ожидания на основе динамики 1970-х годов в отношении ТЭКа резко не соответствовали его реальным возможностям, а динамика 1990-х годов большинству энергетиков внушает очень серьезную тревогу. Все большее число представителей сырьевого сектора (прежде всего - в ТЭКе) приходит к выводу, что ставка на него как на "локомотив" экономики опасна как для экономики, так и для самого этого сектора. Только при его адекватном месте в народном хозяйстве можно обеспечить процветание как этому сектору, так и российской экономике в целом и решить экологические проблемы нашей страны.

Есть ли реальные альтернативы для российской экономики? - Без сомнений. Конечно, речь идет о высоких технологиях. Однако нет универсальных рецептов, и с учетом специфики страны необходимо выбрать (естественно, для начала - на 8-10 лет) генеральное направление развития. На мой взгляд, таким направлением должно быть энерго- и ресурсосбережение.

Эффективность инвестиций в энергосбережение сейчас и в течение по крайней мере двух десятилетий в России будет выше, чем в добычу энергоресурсов. Можно указать три важнейших фактора, определяющих дальнейший рост этой разницы.

Во-первых, как уже отмечалось, по мере отработки лучших месторождений эффективность инвестиций в добычу энергоресурсов падает, и нет никаких грамотных сценариев, позволяющих надеяться на изменение данной тенденции.

Во-вторых, научно-технический прогресс обеспечивает возможности снижения удельных энергозатрат при обновлении производства в основных секторах-энергопотребителях; эти возможности пока почти не задействованы в нашем народном хозяйстве, и чем сильнее мы отстаем в этом аспекте от передовых стран, тем больший накапливается потенциал для рывка. Среди всех промышленно развитых стран мира Россия занимает первое место по энергоемкости и ресурсоемкости валового внутреннего продукта (возможно, вместе с Украиной и Белоруссией). Такое же место она занимает и по степени износа (как физического, так и морального) оборудования в своей промышленности, на транспорте и в сельском хозяйстве. Это однозначно указывает на колоссальные резервы энерго- и ресурсосбережения. Пока другие страны (по крайней мере после энергетического кризиса 1973-1974 годов) эффективно проводили политику энерго- и ресурсосбережения, затрачивая огромные средства на научно-технические разработки, в СССР при полном безразличии (или бессилии - невелика разница!) власти в условиях централизованной экономики стихийно сформировались упомянутые резервы. После распада СССР ни в одной из стран СНГ не изменились ни положение в этой сфере, ни тенденции развития.

В-третьих, сырьевой сектор - наиболее экологоемкий сектор хозяйства, следом за ним идут основные потребители энергии. Очевидно, что снижение производства и потребления энергии влечет сокращение воздействия на окружающую среду. Интернализация экологических факторов в систему экономических оценок началась совсем недавно, идет высокими темпами, и общемировая тенденция такова, что оценки именно этих факторов растут быстрее, чем любых других; соответственно, сэкономленная энергия оказывается все более "ценной" в сравнении с произведенной.

Можно не сомневаться в том, что в итоге сейчас в России эффективность инвестиций в энергосбережение - прежде всего, в теплоэлектроэнергетике, нефтепереработке, нефтехимии, черной и цветной металлургии - гораздо выше, чем в нефте- и газодобычу, тем более, если принять во внимание огромные расхождения в эффективности добычи нефти в России и на Ближнем Востоке (а также в других странах - членах ОПЕК). Точных расчетов, может быть, никто и не проводил, они возможны только как следствие из конкретных разработок проектов инвестиций в энергосбережение, а проектирование стоит немалых денег. Но качественно картина ясна.

Государственное регулирование инвестиций (не только возможное, но и необходимое в условиях рыночной экономики) должно обеспечивать преимущественное развитие энергосбережения перед наращиванием объемов добычи энергоресурсов - до тех пор, пока сохраняется отмеченная разница в эффективности инвестиций. Средства государственного воздействия, пригодные для решения такой задачи, в принципе известны - налоговая и амортизационная политика, пошлины и пр.

России гораздо эффективнее продать на мировом рынке сэкономленный миллион тонн нефти или миллиард кубометров газа, чем добыть его на новом месторождении (и это преимущество экономии перед добычей не зависит от мировых цен на топливо, от них зависит ответ на "предыдущий" вопрос - стоит ли продавать). И пора, наконец, понять, что, выбрав и реализовав стратегию энерго- и ресурсосбережения, Россия самым лучшим, самым эффективным способом укрепит свои позиции на мировом сырьевом рынке и свой собственный сырьевой сектор, не только не препятствуя, а наоборот, всемерно способствуя прогрессивным сдвигам в экономике и социальной сфере.

В самом деле, посмотрите на приведенные выше девять аргументов против преимущественного развития сырьевого сектора, и прикиньте, как будут выглядеть обсуждаемые в них обстоятельства применительно к энерго- и ресурсосбережению. Вы увидите, что все, бывшее со знаком минус, в случае энерго- и ресурсосбережения приобретает знак плюс! И всю экономическую стратегию, во всех ее компонентах (включая налоги, амортизационную политику, таможенные пошлины, условия инвестирования, финансы и банки, НИР и ОКР, и т.д., и т.п.) Россия должна выстраивать в четкой, ясной, жесткой ориентации на энерго- и ресурсосбережение. Это и есть то звено, за которое можно вытащить российскую экономику из ее разрушенного индустриального прошлого, обеспечив ей вход в постиндустриальный мир.

Даже если найдено главное звено, это еще не значит, что решены абсолютно все проблемы. Требуется ясная стратегия в самом сырьевом комплексе и тесно связанном с ним ТЭКе, необходимо определить государственные приоритеты в сфере высоких технологий - по всему их необъятному спектру не удастся работать с высокой эффективностью, надо понять, какие меры государственной поддержки (на первых порах, разумеется) приоритетных направлений хорошо совмещаются с рынком и соответствуют нашим сегодняшним реалиям (естественно, с учетом дальней перспективы) и т.д. Для решения этих задач нужно привлечь лучшие интеллектуальные силы страны.

Как отмечалось выше, по сырьевому пути экономику России тащит инерция, сформировавшаяся давно и доминирующая не только в производстве, но и в сознании. Для перехода на иной путь всегда необходимо преодоление некоего барьера, нужны затраты, которые в первый момент выглядят менее эффективными, чем вложения в очередные шаги по инерционной траектории. Этот феномен известен экономической науке, которая нашла много факторов, его объясняющих. Однако наиболее дальновидные западные инвесторы уже интересуются проблемами энерго- и ресурсосбережения в России. От конкретных действий их удерживает прежде всего нерешенность общих вопросов создания в России климата, благоприятного для иностранных инвесторов. Но очень важно и отношение государства к конкретной сфере приложения инвестиций. И надо прямо сказать, что пока государство не замечает эту проблему. Конечно, требуется ее детальное и глубокое изучение, но негосударственных инициаторов, которые могли бы не только поставить задачу, но и обеспечить ее решение, похоже, в России нет, по крайней мере сейчас. Так что слово за государством.

СТОИТ ЛИ НАМ РАДОВАТЬСЯ ПОТЕПЛЕНИЮ КЛИМАТА?*27

Жители нашей страны от холода страдают чаще, чем от жары. Вечная мерзлота гораздо лучше известна нам, чем раскаленные пустыни. Тундра, дремучая тайга, свинцовые тучи над серыми болотами; в садах средней (по-нашему) полосы вишня - и та не каждый год плодоносит: майские (!) заморозки мешают. А у кого-то - благословенные субтропики, теплое синее море, померанцы, оливы и артишоки.

Это - "лирика". А какова "физика"?

При нынешних ценах начинать надо с энергетики: в холодной стране очень много топлива уходит на обогрев зданий. Потом - сельское хозяйство: урожаи низкие (и только один в году), неустойчивые, малое разнообразие культур. У транспорта свои неприятности: реки по полгода несудоходны, мороз разрушает дорожные покрытия, северный завоз - перманентная трагедия (хотя, конечно, это не только транспорт). Несладко и промышленности: все упомянутое сказывается на ней, но не только это, у каждой отрасли есть и своя специфика. Из-за подобных последствий холодного климата везде и всюду растут затраты, снижается конкурентоспособность, а следовательно - благосостояние.

И, представьте себе, вдруг во всем мире начинают говорить о предстоящем потеплении климата. Тем, кому холодно, казалось бы, бояться нечего. Однако о потеплении везде и всюду говорят как об угрозе. Когда дело касается островных государств или, скажем, Голландии, все понятно: растают ледники в Антарктиде, Гренландии, поднимется уровень Мирового океана, и эти страны попросту будут затоплены либо потратят невообразимые деньги на строительство заградительных дамб. Можно понять тех, кто живет в жарком климате: и без потепления от жары мучаются. Но чего испугались там, где прохладно, тем более - холодно?

И у нас, в России, многие не боятся - говорят, радоваться надо. Сколько топлива сэкономим! Полезные растения вымерзать перестанут, климатически обусловленный предел периода вегетации возрастет на месяц, на берегах Балтики купанье будет, почти как на Черном море. И т.д., и т.п.

Есть ли у нас основания опасаться климатических изменений, в частности потепления климата? Ясно, что если таких оснований нет, то ни копейки не надо тратить на предотвращение или смягчение этих изменений, не надо участвовать в переговорах озабоченных, не надо при выборе проектов и технологий принимать во внимание их параметры, отражающие воздействие на климат. Надо спокойно следить за развитием событий, предвкушая получение ожидаемых подарков судьбы. Давайте разберемся.

Прежде всего: надо говорить не о потеплении, а о глобальных климатических изменениях, потепление - лишь один из аспектов этих изменений. В качестве их причины почти всегда называют только усиление парникового эффекта вследствие роста концентрации парниковых газов в атмосфере. Растет же эта концентрация, как обычно пишут, из-за сжигания огромных количеств органического топлива (нефть, природный газ, уголь, дрова, торф и пр.) промышленностью, транспортом, сельским и домашним хозяйством. Но даже если это действительно так, то антропогенные выбросы парниковых газов - не только не единственная причина климатических изменений, но даже не единственная причина усиления парникового эффекта.

(На всякий случай, напомню: парниковый, он же тепличный, он же оранжерейный эффект применительно к атмосфере состоит в том, что солнечное излучение свободно проходит через атмосферу, нагревает поверхность планеты, а вот тепловое излучение этой поверхности "ловится" парниковыми газами - водяным паром, углекислым газом, метаном, некоторыми окислами азота, озоном, хлорфторуглеродами и пр., - так что тепло как бы "застревает" в атмосфере, а это способствует повышению температуры в ней и на поверхности планеты.)

То, что концентрация парниковых газов в атмосфере растет из-за увеличения массы их выбросов человеческим хозяйством, - правда, но не вся правда и даже не главная часть правды. Дело в том, что система живых организмов (биота) успешно справляется с задачей регулирования концентрации парниковых газов. Например, если в силу каких-либо причин содержание двуокиси углерода СО2 в атмосфере повышается, то активизируется газовый обмен у растений: они больше поглощают СО2, больше выделяют кислорода и этим способствуют возвращению концентрации СО2 к равновесному значению; наоборот, при понижении концентрации этого газа он с меньшей интенсивностью усваивается растениями, что обеспечивает повышение его концентрации. (Типичная иллюстрация к действию принципа Ле Шателье или механизма гомеостаза.)

Иными словами, биота поддерживает концентрацию парниковых газов на определенном уровне, точнее, в очень узких пределах, как раз соответствующих такой величине парникового эффекта, которая обеспечивает оптимальный для биоты климат на Земле. (Это касается только газов естественного происхождения, так что не относится, например, к хлорфторуглеродам, которые до середины ХХ века, когда они были открыты и стали производиться, в природе не встречались, и биота не умеет с ними справляться - не научилась еще.)

Так вот, "более полная" правда состоит в том, что человек не только весьма существенно увеличил поступление парниковых газов в атмосферу, но и систематически разрушал те естественные экосистемы, которые регулируют концентрацию этих газов, прежде всего - сводил леса. Сколько сведено естественных лесов за последнее тысячелетие, точно не известно, но похоже, что никак не менее 35-40% того, что было. Кроме того, распаханы практически все степи, почти уничтожены естественные луга... Агроценозы, вторичные леса и т.п., сформированные человеком на месте уничтоженных естественных экосистем, намного (по крайней мере в четыре раза - это соотношение между первичными и вторичными лесами) уступают естественным по биопродуктивности, в том числе по способности поглощать углекислый газ из атмосферы. (Напомню, что биопродуктивность леса отнюдь не сводится к годовому приросту древесины, как нередко думают лесопромышленники.) По значимости для дестабилизации климата разрушение экосистем более важно, чем рост выбросов. Таким образом, человек не только увеличил нагрузку на экосистемы, но, уничтожая их, снизил регулятивный потенциал биоты. Все равно, что перегрузить автомобиль и одновременно попортить его двигатель или подпилить оси.

Надо сказать, что сама возможность парникового разогрева земной атмосферы вследствие выбросов, производимых человеческим хозяйством, была предсказана еще в 1920-е годы, модель парникового эффекта построена в 1960-е, Конвенция о климатических изменениях подготовлена и открыта для подписания в 1992 году на Конференции ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро. И потепление климата (рост средней приповерхностной температуры на земном шаре) вполне достоверно зарегистрировано в течение прошедшего столетия. Столь же достоверно зарегистрирован и рост концентрации парниковых газов в атмосфере. Однако подобные регистрации сами по себе ничего не раскрывают, так что остается множество вопросов; наиболее важными представляются два из них.

Первый вопрос связан с тем, что средняя приземная температура на Земле не является абсолютно неизменной, в силу естественных причин она совершает движения (в теории представляемые как сумма элементарных колебательных процессов) около некоего значения, остающегося стабильным на протяжении нескольких сотен миллионов лет. На XX век пришлось естественное потепление, и долгое время не удавалось выяснить, сводится ли наблюдаемое повышение температуры лишь к естественному процессу или же в нем присутствует антропогенная составляющая. Эта проблема, по сути, чисто статистическая: можно ли на основе анализа наблюдений и палеоданных утверждать, что в последние десятилетия среди факторов, влияющих на климат, появился некий новый фактор, не действовавший ранее в том периоде, за который имеются сведения. Сейчас на этот вопрос после обработки огромного объема информации Всемирная метеорологическая организация (ВМО) дала однозначный, статистически состоятельный ответ: да, присутствует, и далеко не малая.

Но тогда возникает второй вопрос: что это за фактор (или, возможно, совокупность факторов)? В частности, значит ли это, что на зарегистрированное потепление повлиял рост концентрации парниковых газов? Эти вопросы пока остаются без ответа: мы по-прежнему вынуждены ограничиваться гипотезами. Не вызывает сомнений лишь то, что этот фактор (или эти факторы) - антропогенного происхождения.

Таким образом, глобальное потепление вследствие антропогенных причин - уже не научная гипотеза, не прогноз, а достоверно установленный факт. Можно не сомневаться, что подготовлен и "задел" для дальнейшего потепления: все известные нам параметры окружающей среды, которые могут иметь влияние на климат, неуклонно ухудшаются, и ни для одной из этих тенденций не видно возможности перелома в течение по крайней мере трех ближайших десятилетий. Например, концентрация парниковых газов не только превышает величину, многие миллионы лет бывшую нормой, но продолжает увеличиваться, так как перестройка хозяйства современной цивилизации, более того, всей жизни человечества - дело далеко не быстрое. Но прежде чем рассуждать о последствиях глобальных климатических изменений, надо кратко сказать о двух других возможных их причинах, которые в сравнении с ростом концентрации парниковых газов гораздо менее известны даже исследователям, а широкой публике о них и вовсе не докладывали.

Уже упомянутые сведение лесов, распашка степей и уничтожение лугов привели к изменению влагооборота над сушей. На растения приходится доминирующая часть испарения воды с поверхности суши, а интенсивность испарения прямо зависит от общей биопродуктивности экосистем. Это совершенно очевидный факт, но удивительным образом он остается вне поля зрения почти всех, кто занят климатической проблемой. Почему?

Осмелюсь высказать два предположения. Во-первых, изменение влагооборота гораздо труднее поддается изучению, в частности моделированию, чем парниковый эффект. Во-вторых, как бороться с этим изменением? Очевидно, только восстановлением (хотя бы частичным) разрушенного. Но из всех направлений природоохранной деятельности именно это вызывает наименьший энтузиазм промышленных компаний.

Иное дело снижение выбросов углекислого газа на единицу экономического эффекта: вот здесь есть простор для технической мысли, для создания новых технологий. При этом постановка задачи ясна, технологии должны быть ориентированы на очень конкретную цель, так что понятно, где искать, и можно ограничиться рамками техники, без рассуждений о необходимости изменения цивилизации. Следовательно, данное направление дает широкие возможности для использования экологической проблемы в целях обогащения промышленных компаний соответствующих профилей. (По этой же причине о повышении концентрации парниковых газов говорят несопоставимо больше, чем о снижении способности экосистем регулировать эту концентрацию.)

И, наконец, эти же самые действия в отношении лесов, лугов, степей и иных экосистем, несомненно, привели к тому, что изменилась отражательная способность различных участков суши. Ну и что? Очень просто: это значит, что изменилось распределение приповерхностных температур, следовательно, структура потоков воздушных масс, факторов динамики атмосферного давления и пр. Это тоже очень трудно поддается изучению в деталях (хотя качественно картина совершенно ясна). Это тоже мало волнует промышленные компании, а следовательно, те правительства, которые поддерживаются как бизнесом, так массами людей, занятых в этих компаниях.

О чем говорит достоверно установленное ВМО воздействие антропогенного повышения концентрации парниковых газов в атмосфере на климат? О разбалансировке всей климатической системы в результате деятельности человека. Существуют и другие индикаторы устойчивости (неустойчивости) этой системы. Но концентрация парниковых газов - самый простой индикатор, легкоизмеримый и без затруднений связываемый с таким проявлением разбалансировки, как усиление парникового эффекта. И было бы трагической ошибкой недооценить другие факторы климатических изменений только потому, что они менее изучены и труднее поддаются количественному анализу.

Перейдем к последствиям: в чем и как будут выражаться и уже выражаются климатические изменения?

Начнем, опять-таки, с потепления климата. К концу столетия прогнозируется повышение средней приземной температуры от 2( до 6( по Цельсию. Многие думают: если где-то в средней полосе России температура колеблется от -35( до +35(, то после повышения средней приземной температуры на 2( обе границы одинаково поднимутся вверх: станет от -33( до +37(. Кабы так! Дело не ограничится таким простым вариантом, потепление заведомо не будет равномерным. Выше уже отмечено, что своими действиями человек разбалансировал всю климатическую систему. Наивно думать, что сдвиг средней температуры не будет сопровождаться ростом разброса, амплитуды колебаний локальной температуры в каждом конкретном месте. Это значит, что при повышении средней на 2( интервал колебаний температуры расширится и станет, к примеру, от -40( до +45(. Вот и считайте, меньше ли понадобится топлива, если при потеплении в среднем одна зима из трех или четырех будет существенно холоднее, чем самая холодная из "старых" зим. Ведь запасы надо будет создавать даже в "средних" регионах куда большие, чем требовалось в Приморье на зиму 2000-2001 гг.! Между прочим, "запас карман не тянет" только при социализме, да и то потому, что затраты не считают. Еще как тянет! А что делать в самые жаркие из "новых" летних сезонов? А что случится с промышленными и транспортными сооружениями, жильем и прочей инфраструктурой, воздвигнутыми на вечной мерзлоте, которая, естественно, растает (и притом довольно быстро) и превратится в топкое болото?

Климатическая система Земли невероятно сложна (иначе без труда предсказывали бы погоду, хотя бы на сезон), она в принципе характеризуется неравномерностью распределения всех без исключения характеристик. Например, при "равномерном" климате, проследовав по любой широте "от Гринвича до Гринвича", нельзя было бы обнаружить никаких перемен в средних значениях: ни по температуре, ни по влажности, ни по количеству солнечных дней в году и т.п. - по всей широте везде одно и то же! Аналогичную картину мы обнаружили бы, сравнивая в одном месте (более того - на одной широте) погоду за разные годы: она, меняясь по сезонам, не менялась бы по годам. Именно такую картину мы наблюдаем на Луне. Но если "неравномерная", "неоднородная" климатическая система разбалансирована, если она "ищет" новое равновесие, неравномерность и неоднородность неизбежно усилятся. Увеличатся контрасты как в одном месте между разными годами, так и в один и тот же момент в разных, но "сходных" местах (расположенных на одной широте). Выбросы температуры как вверх, так и вниз повсюду станут сильнее и чаще (при "новых" майских заморозках вишня может и под корень вымерзнуть, особенно если они будут следовать за апрельской жарой).

В земной климатической системе есть и специфические "детали", существенно влияющие на климат огромных регионов, например Гольфстрим. "Перестройка" климатической системы вполне может повлечь исчезновение подобных существующих механизмов и возникновение других. Сценарий "умирания" Гольфстрима в результате потепления в среднем на Земле на 3-4( просчитан. По этому сценарию при общем потеплении наступит резкое похолодание в Северной Европе.

Но дело не сведется только к увеличению разбросов температуры во всех проявлениях. Одних лишь подобных температурных аномалий уже достаточно, чтобы участились засухи и наводнения, но эти феномены, помимо прочего, напрямую связаны с влагооборотом, а выше говорилось об антропогенных изменениях, какие ему пришлось претерпеть. Прибавьте к этому ураганы и смерчи, и прочее, и прочее. Мало не покажется. Совершенно очевидно даже без точной статистики, что количество и сила аномальных погодно-климатических явлений в мире за последние 10-20 лет весьма заметно возросли. Может быть, нам нужен новый Всемирный потоп одновременно с оледенением в одних густонаселенных местах и полным опустыниванием в других?

Иногда приходится слышать: изменения, последовавшие в результате деятельности человека, действительно, весьма значительны и многочисленны, но они разнонаправлены и поэтому должны взаимно компенсироваться. Однако не приходилось пока встречать систем регулирования, которые сохраняли бы стабильность при сильных и разнонаправленных воздействиях, на которые им приходится реагировать. Примерно то же самое, что одновременно принять слабительное и снотворное.

Осталось рассмотреть еще один чрезвычайно важный аспект: как на все подобные трансформации будут реагировать сообщества организмов, биота в целом? Чтобы представить себе серьезность проблемы, достаточно рассмотреть только частный случай - всего лишь потепление.

Здесь не нужно строить моделей, они уже заготовлены для нас природой. Давайте сдвинемся по меридиану на юг (речь идет о Северном полушарии) на несколько сотен километров, так чтобы наблюдать повышение средней приземной температуры, скажем, на 2(. Мы увидим совсем иные геобиоценозы, иные сообщества организмов. Конечно, среди них будет много старых знакомых (не сообществ, а только отдельных видов), но системы будут новыми. Приблизительно (весьма приблизительно!) в такие "новые" системы должны будут преобразоваться известные нам "старые".

Этот процесс не может проходить гладко и безболезненно. Поиск нового регионального биологического равновесия обязательно будет сопровождаться вспышками всевозможных аномалий: какой-нибудь небывалой саранчой, которая уничтожит всю растительность на территории в несколько сотен тысяч квадратных километров, превращениями невинных доселе видов в злостных вредителей, интродукцией чуждых видов-гангстеров и т.п. При этом экосистемы неизбежно будут снижать биопродуктивность, еще более уменьшится их регулятивный потенциал, а это повлечет ускорение процесса деградации биосферы. Не говоря уже о том, что сельскому хозяйству не видать надежных урожаев не только артишоков, но и картошки.

Итак, в рассуждениях о климатических изменениях, которыми довольно настойчиво потчуют публику в последние годы (прежде всего на Западе), доминирует "цепочка": рост выбросов парниковых газов - повышение их концентрации в атмосфере - глобальное потепление вследствие усиления парникового эффекта. Однако в этом случае фиксируется только часть как возможных причин, так и составляющих глобальных климатических изменений. На рисунке я попытался представить более полную картину. Упомянутую "цепочку" составляют только левые прямоугольники в каждом ряду.

Что делать для ослабления предстоящих климатических изменений? (Об их предотвращении говорить уже поздно, они уже начались.) К проблеме надо подходить системно, отдавая себе отчет в том, что меры принимать абсолютно необходимо, даже если мы не знаем достаточно точно механизмов воздействия антропогенных факторов на климат. Существенно, что все обусловленные деятельностью человека процессы и явления, которые могут рассматриваться как "претендующие" на то, чтобы считаться причинами климатических изменений, рассматриваются как негативные и в других экологических аспектах. Поэтому необходимы меры в отношении всех таких факторов. Например, следует не только сокращать выбросы парниковых газов, но и сохранять, восстанавливать (где возможно), поддерживать (где требуется) естественные экосистемы, прежде всего - леса. Только соответствие между регулятивной способностью биосферы и воздействиями на нее может обеспечить ее устойчивость в целом и в таком важнейшем аспекте, как климат. Однако вопрос о том, что необходимо сделать как для сокращения выбросов, так и для сохранения необходимой суммарной биопродуктивности экосистем, далеко выходит за рамки этой статьи. Подчеркну только, что даже для сокращения выбросов в сколько-нибудь существенном объеме совершенно недостаточно "внедрения достижений научно-технического прогресса": болезнь зашла так далеко, что вылечить ее новыми таблетками невозможно.

Знаменитая баллада Гёте "Ученик чародея" точно описывает ситуацию, в которой уже оказалось человечество. Только, в отличие от баллады, нет такого чародея-учителя, который в последний момент появится на пороге и остановит начавшийся потоп. Может быть, еще есть шансы выплыть, но хлебнуть придется порядочно.

Основные факторы, обусловливающие климатическое изменение, и его главные составляющие(в пунктирном контуре - широко обсуждаемые явления, за его пределами - то, что не принимается во внимание большинством аналитиков и комментаторов)

ЭКОЛОГИЯ РОССИИ: В ОЖИДАНИИ ВЗРЫВА?*28

Каково состояние окружающей среды в России? Обеспечена ли гражданам страны экологическая безопасность? Влияют ли экологические факторы на развитие российской экономики? Справляется ли природоохранная система России со стоящими перед ней проблемами? Несомненно, эти вопросы беспокоят значительную часть нашего общества. Однако в СМИ они обсуждаются довольно редко, экологическая проблематика представлена слабо, да и в том, что сообщается, преобладают локальные и частные темы.

Парадоксальность нашей страны проявляется во всем, в том числе и в экологической обстановке. Судите сами.

С одной стороны, самым грязным городом мира считается Карабаш (Челябинская область). Он не уникален: с десяток российских городов мало уступают Карабашу по уровню загрязнения. Экологически неблагополучной признается огромная территория - примерно 15% нашей земли, около 2,5 млн кв. км; это больше, чем Англия, Франция, Германия, Норвегия, Швеция и Финляндия вместе взятые. В полутора сотнях городов (среди них, естественно, все крупнейшие города России) случаются превышения предельно допустимых концентраций токсичных веществ в воздухе или/и источниках питьевого водоснабжения. Накоплено около 90 миллиардов тонн твердых промышленных и бытовых отходов, они занимают огромные территории, в том числе дорогую пригородную землю, многие из них отравляют подземные запасы питьевой воды. Решение проблемы бытового мусора - практически на нуле, он тлеет на так называемых полигонах (фактически это просто самые примитивные свалки, где хозяйничает "мусорная мафия"), щедро насыщая воздух населенных мест предельно опасными для здоровья диоксинами. Сегодня ничего подобного нельзя найти ни в одной развитой стране мира.

Но, с другой стороны, около 65% - 11 млн кв. км - территории России занято "дикой природой", экосистемами, не испытавшими существенного воздействия со стороны человека. Эти оценки - не плод досужей фантазии, а результат исследования по ооновским критериям. Часто говорят: да ведь на Земле не осталось места, где нельзя найти следов человека! Верно, однако здесь речь идет не о следах, а об экосистемах, сохранивших первозданную биопродуктивность и биоразнообразие. На долю России приходится примерно 22% территории мира, где сохранились такие экосистемы. Они выполняют важнейшую часть работы по поддержанию равновесия биосферы, включая регуляцию климата, и представляют величайшую ценность не только для России, но и для всего человеческого рода.

Редкая негомогенность состояния окружающей среды определяет и крайнюю дифференциацию регионов, городов и просто местностей по экологической безопасности. На 15% территории, которые признаются экологически неблагополучными, проживает почти 2/3 нашего населения, и если эти граждане заботятся о своем здоровье, им следует думать, в какие дни и часы лучше не выходить на улицу (дабы не вдохнуть без необходимости дозу бенз(а)пирена или угарного газа), где получить информацию о качестве питьевой воды, чтобы подобрать для своего крана нужный фильтр, всерьез интересоваться загрязнением почвы на садово-огородном участке и, как минимум, специально заботиться о повышении иммунитета с помощью витаминов и других медикаментозных средств. Тем совсем немногим, кто живет на территориях с первозданной природой, можно только позавидовать. А остающаяся четверть нашего населения обитает на 20% российской земли, где сохранились, хотя и поврежденные, но не угнетенные экосистемы, способные к самовоспроизводству и ассимиляции поступающего в них потока загрязнений; здесь можно жить относительно спокойно.

Дискуссии о влиянии экологических факторов на развитие экономики, о том, не является ли охрана природы причиной, сдерживающей это развитие, начались три десятилетия назад. Сегодня в развитых странах практически уже не осталось сомневающихся в том, что пренебрежение экологией дорого обходится экономике.

Дело не только в прямом ущербе для общества вследствие экологических нарушений (прежде всего, это потери, обусловливаемые повышением заболеваемости населения - уменьшение эффективного рабочего времени, затраты на лечение, далее - уменьшение количества и снижение качества биологических природных ресурсов, сокращение доходов от рекреационного бизнеса, ускорение износа зданий и сооружений из-за загрязнения воздуха, рост затрат на подготовку питьевой воды и т.п.). Еще важнее комплекс не столь заметных причин, вызванных переориентацией экономики развитых стран на выполнение хотя бы самых необходимых экологических требований (связанных, прежде всего, с уменьшением прямого ущерба в указанных формах). Такая переориентация началась с введения экологических норм и стандартов (конец 1960-х гг.), и поначалу казалось, что их выполнение, если принимать во внимание лишь экономический аспект, приводит к чисто затратным следствиям.

Однако развитая экономическая система отличается высокой адаптивностью, и довольно быстро появилось немало хозяйственных структур, научившихся извлекать доход именно благодаря действию экологических нормативов и стандартов, зарабатывать на них, предлагая экологичное оборудование, системы очистки отходящих газов и сточных вод, утилизации, нейтрализации и уничтожения твердых отходов, самые разнообразные экологические услуги. Следовательно, эти структуры были заинтересованы в расширении экологической стандартизации, ужесточении нормативов.

Образовавшиеся в середине 1960-х гг. общественные экологические движения энергично поддерживали это направление и активно возбуждали внимание к экологическим проблемам у широких слоев населения. Компании, которые хотели нравиться клиентам, в полном соответствии с рецептами теории менеджмента должны были "зеленеть", независимо от того, зарабатывали они на этом или только тратились. Постепенно сформировался международный рынок экологических товаров и услуг, объем продаж на котором к концу ХХ в. перевалил за полтриллиона долларов. Забота об окружающей среде вошла в кодекс правил хорошего тона для всех отраслей бизнеса. Если такая забота причиняла фирме лишь убытки, то отказ от следования правилам обусловливал убытки куда более значительные, он грозил вытеснением с рынка. Помимо прочего, экологизация производства оказалась на острие научно-технического прогресса, многие экологосообразные решения прямо соответствовали мерам по повышению качества продукции, снижению затрат ресурсов на производство.

И тем не менее, с самого начала этого процесса было ясно, что тот, кто сумел бы пренебречь экологическим аспектом хозяйствования, получил бы серьезные экономические преимущества. В национальных границах уже в конце 1970-х годов это стало невозможным. Но оставалась неравнозначность экологических требований в различных странах, и ее устранением с профессионализмом и настойчивостью занялась ВТО. Стандартизация и нормирование в экологии вышли на международный рынок и стали диктовать условия доступа на него. Сначала это были нормативы экологического качества и безопасности продукции, однако наступает следующий этап - нормирование экологических параметров технологий, которыми эта продукция производится. Иными словами, даже если продукт хорош, но произведен с недопустимым загрязнением окружающей среды, вход на мировой рынок (во всяком случае, на его контролируемую ВТО часть) будет закрыт.

Из этого без специальных пояснений ясно, что, вопреки распространенному мнению, экологический фактор весьма существен для российской экономики, но следует различать текущее состояние дел и перспективу.

Сейчас мы много теряем в форме прямого экономического ущерба от экологических нарушений. Оценка потерь - очень сложная задача, и можно высказать лишь ориентировочные суждения. По официальным данным, предотвращенный экономический ущерб в результате деятельности природоохранной системы за 1999 г. составил 20,8 млрд руб., но очевидно, что, с одной стороны, методики расчета этого показателя дают весьма заниженный результат, а с другой стороны, наносимый ущерб, несомненно, значительно превосходит предотвращаемый. По оценкам специалистов Института проблем рынка РАН, прямой годовой экономический ущерб вследствие негативных антропогенных воздействий на окружающую среду в России в середине 1990-х годов составлял порядка 10% от величины ВВП.

Если же рассматривать проблему на перспективу, то к прямому ущербу надо добавить потери, которые российской экономике придется нести, если не будут приняты самые решительные меры по экологизации производства. Даже если наше экологическое варварство не помешает вступить в ВТО, оно будет виртуозно использовано конкурентами для того, чтобы с помощью той же ВТО сократить нашу долю на мировом рынке по традиционным продуктам экспорта, не говоря уже о том, что высокий экологический барьер не удастся преодолеть при попытках выхода на этот рынок с новыми товарами.

Что же делает российская природоохранная система для решения стоящих перед страной экологических проблем? Ответ, фиксирующий ситуацию на какой-либо конкретный момент, не был бы адекватным, необходимо кратко коснуться истории природоохранного дела в России.

Различные элементы природоохранной системы в России существовали с конца XVIII в. (образованному в 1798 г. Лесному департаменту поручались среди прочих и некоторые природоохранные функции). В ХХ в. стала формироваться система особо охраняемых природных территорий (первый заповедник в России - "Баргузинский" в Прибайкалье - образован в 1916 г.). С 1960-х гг. Госсанэпиднадзор СССР начал регулярную разработку некоторых экологических стандартов и нормативов (прежде всего регламентировались размеры промзон предприятий, а в дальнейшем - воздействие производственной деятельности на население через установление ПДК загрязняющих веществ в водных источниках и атмосферном воздухе), а также контроль их выполнения. С 1970-х гг. Госкомгидромет СССР организовал систематическую работу по мониторингу состояния окружающей среды. Во всех упомянутых случаях Россия следовала примеру цивилизованных стран, кроме создания особо охраняемых территорий - в этом она, несомненно, была лидером.

В январе 1988 г. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О коренном улучшении дела охраны природы в стране" был образован Государственный комитет СССР по охране окружающей среды, которому была поручена основная часть природоохранных функций и координация всех работ в данной области. В течение 1988 г. соответствующие комитеты были образованы во всех республиках СССР и началось формирование областного и районного уровней природоохранной системы. В ведение учрежденной системы почти полностью передавалась сеть охраняемых природных территорий, были образованы подразделения экологического контроля, экологической экспертизы, экономики природопользования и охраны окружающей среды.

Формирование самостоятельной природоохранной системы во время горбачевской перестройки было весьма важным шагом. Конечно, в значительной степени этот шаг был реакцией власти на Чернобыльскую катастрофу, но сыграл роль и подъем общественного экологического движения в первые годы перестройки, когда многие советские табу еще сохранялись, а об экологической обстановке в стране уже было разрешено говорить. Несомненно, большое значение имела ориентация Горбачева на преобразование СССР в страну, отвечающую представлениям о цивилизационной норме.

После распада СССР при формировании в ноябре 1991 г. Правительства России, руководство которым оставил за собой Президент Б.Н. Ельцин, было образовано Министерство экологии и природных ресурсов Российской Федерации (Минэкологии России). В него вошли более десятка союзных и республиканских министерств и ведомств, занимавшихся вопросами охраны окружающей среды, гидрометеорологии, геологии, водного хозяйства, лесного хозяйства, геодезии и картографии. Главным направлением деятельности министерства была охрана окружающей среды, по пяти другим отраслям были образованы комитеты в составе министерства. Формально произошло усиление природоохранной системы, что соответствовало стремлению Ельцина превратить Россию в демократическое государство со всеми соответствующими институтами.

Однако подчинение деятельности трех ресурсных систем (а также гидрометеорологии и картографии) природоохранным целям не устраивало различные группировки, располагавшие широкими возможностями лоббирования своих интересов в парламенте и правительстве. Правительство, не бывшее устойчивым и не ощущавшее себя таковым, во многих вопросах уступало давлению лоббистских групп, в том числе и по структуре управления эколого-ресурсным блоком. В результате осенью 1992 г. Минэкологии России было преобразовано в Министерство охраны окружающей среды и природных ресурсов Российской Федерации (Минприроды России), его главная задача состояла в разработке и реализации экологической политики, что же касается природных ресурсов, упоминание о которых сохранилось в названии, то на Минприроды возлагались функции координации деятельности в области природопользования. Однако не удалось добиться того, чтобы в каком-либо юридическом документе (законе или подзаконном акте) было определено, в чем состоит эта функция, и по сути она оказалась фиктивной.

Экологическое ведомство в эти годы настойчиво и последовательно развивало природоохранную систему. Несмотря на совершенно недостаточное и постоянно уменьшавшееся финансирование, ежегодные сокращения штатов центрального аппарата и территориальных органов, многократные реорганизации было в основном завершено формирование ее главных блоков: территориальных органов, экологического контроля, экологической экспертизы, системы платежей за загрязнение окружающей среды, системы экологических фондов, механизма федеральных экологических программ, сети охраняемых природных территорий. Было налажено международное сотрудничество, упорядочена работа подведомственных научно-исследовательских организаций, проводилась активная работа в сфере экологического образования, информирования населения, общественности, государственных органов о состоянии окружающей среды и экологических проблемах России. Развивалось природоохранное законодательство Российской Федерации, начиная с принятия базового закона "Об охране окружающей природной среды" в декабре 1991 г. (введен в действие в марте 1992 г.).

В августе 1996 г. произошла реорганизация структуры федеральных органов исполнительной власти, при которой Минприроды России было преобразовано в Государственный комитет Российской Федерации по охране окружающей среды (сокращенно - Госкомэкология России), одновременно Роскомнедра и Роскомвод были объединены в Министерство природных ресурсов Российской Федерации (МПР России), которому была передана функция координации в области природопользования. Произошло снижение статуса природоохранной системы; оно имело негативные последствия. Согласно законодательству, государственный комитет имеет право лишь осуществлять государственную политику в своей области деятельности, но не разрабатывать ее (таким правом наделены только министерства); кроме того, впервые ресурсное ведомство было поставлено выше природоохранного, чем подчеркивался приоритет ресурсопользования над экологическими интересами. В так называемом эколого-ресурсном блоке именно МПР оказалось ведущим ведомством, и отстаивать природоохранные интересы, когда они сталкивались с ресурсноэксплуатационными, становилось все труднее. Тем не менее работа по укреплению природоохранной системы, развитию экологического законодательства, новых экономических методов охраны окружающей среды, расширению и модернизации нормативной базы, выполнению международных обязательств России в данной сфере активно продолжалась.

Снижение статуса природоохранного ведомства было самым важным, но не единственным проявлением перемен в отношении высшей российской власти к экологическим проблемам: проявилась тенденция к деэкологизации политики. Тем не менее в течение всего рассматриваемого периода объем работы ведомства непрерывно возрастал по всем показателям (за единственным исключением: количество материалов, представленных на государственную экологическую экспертизу, в 1998 г. снизился в сравнении с 1997 г. вследствие дефолта).

17 мая 2000 г. Госкомэкология России был упразднен (как и Рослесхоз), природоохранные функции (как и управление лесным хозяйством) были переданы МПР России. С этого момента началось разрушение российской природоохранной системы, продолжающееся по сей день.

Природоохранная работа Госкомэкологии России, несомненно, вызывала недовольство тех, кто хотел извлекать сверхприбыль посредством переэксплуатации природных ресурсов и игнорирования природоохранных требований. Предприятия с годовым оборотом в миллиарды долларов нередко представляли дело так, что им не под силу платить за загрязнение окружающей среды суммы, исчисляемые сотнями тысяч рублей и не покрывающие десятой доли наносимого экологического ущерба даже в его калькулируемой части. Для многих строгость государственной экологической экспертизы (а она отклоняла от согласования около трети рассматриваемых материалов) была сильным раздражающим фактором. В определенных промышленных и финансовых структурах, ориентированных на развитие сырьевых производств, возобладала точка зрения, согласно которой "экологические строгости" - фактор, препятствующий поступлению иностранных инвестиций, и хотя бы временное (на 2-3 года) устранение этого фактора принесет дополнительно не менее 20 млрд долларов капитальных вложений в производственную сферу. Антиэкологическое лобби объединилось именно на этой платформе.

Используя господствующие представления о том, что рост российской экономики не только в близкой, но и среднесрочной перспективе определяется сырьевым сектором, а также непонимание экологических проблем и ценностей значительным большинством политического, финансового и промышленного истеблишмента, антиэкологическое лобби без шума смогло реализовать план ликвидации Госкомэкологии. При этом никакой критики природоохранной системы, деятельности Госкомэкологии или чего-либо подобного, никаких обоснований или хотя бы объяснений не понадобилось.

Нельзя считать случайным и то, что природоохранные функции были переданы МПР России. Во-первых, название "Министерство природных ресурсов" семантически близко "охране природы" и лучше, чем какое бы то ни было иное, решает задачу маскировки истинной цели - демонтажа природоохранной системы. Во-вторых, никакое другое "окружение" не обеспечило бы реализацию этой цели лучше, чем "ресурсное": традиционные острые противоречия между природоохранниками и ресурсниками создавали наилучшую основу для разрушения постоянного соперника и конкурента.

Глубинная причина этих противоречий в том, что они порождаются несоответствием (а подчас и острым конфликтом) тех государственных интересов, которые призваны отстаивать, с одной стороны, природоохранная система, а с другой - ресурсные ведомства. Сколько бы представители ресурсных ведомств ни говорили, что их задачи по сути являются экологическими, это заведомо не так. Цель любого ресурсного ведомства - обеспечить подготовку "подведомственного" ресурса к эксплуатации так, чтобы достигался наибольший экономический эффект; временной горизонт, до которого учитывается такой эффект, определяется экономической ситуацией, социальным устройством, менталитетом и другими факторами, но не экологическими интересами. Последние же состоят в обеспечении экологической безопасности, непревышении хозяйственными и иными воздействиями несущей емкости экосистем всех уровней.

Таким образом, та составляющая государственного интереса, обеспечение которой - главная задача ресурсных ведомств, очень близко коррелирует с интересами эксплуатационников: ведь об успешности деятельности ресурсников, в конечном счете, можно судить только по тому, как ведется эксплуатация ресурсов (хотя, конечно, здесь сказываются и другие факторы, не только качество подготовки ресурсов к эксплуатации). Но противоречия задач природоохранников и эксплуатационников очевидны.

Для ослабления экологического контроля МПР предприняло, судя по всему, по собственной инициативе беспрецедентное сокращение в территориальных органах бывшей природоохранной системы, оказавшихся теперь полностью во власти этого министерства. Численность территориальных органов "расширенного" МПР на 2001 г. была установлена в точности равной сумме численностей территориальных органов МПР, Госкомэкологии и Рослесхоза на 2000 г. Можно было никого не сокращать, но руководство МПР предприняло реорганизацию, цель которой состояла в передаче численности из природоохранных и лесохозяйственных подразделений в геологические и "общеуправленческие". В результате численность природоохранных подразделений в территориальных органах МПР была сокращена примерно в 3 раза, прежде всего за счет инспекторского корпуса и районного звена, которое, фактически, было полностью ликвидировано. Прикрытием этих акций стали рассуждения о целесообразности передачи значительной части природоохранных функций на места - фактически предлагалось резкое ослабление вертикали власти в сфере охраны окружающей среды. Нагрузка на одного инспектора и в Госкомэкологии была чрезмерной (в среднем 3 тыс. кв. км территории, 35 контролируемых предприятий), однако при активной поддержке всех подразделений природоохранной системы экологический контроль осуществлялся в целом удовлетворительно; теперь же нагрузка стала закритической, что привело к резкому (сверхпропорциональному по отношению к сокращению численности) ухудшению как количества, так и качества инспекционных действий.

При формировании структуры центрального аппарата МПР предпринималась попытка объединения в одно подразделение всех "сходных" подразделений геологической, водохозяйственной, лесохозяйственной и природоохранной служб - так должны были образоваться департаменты экспертизы, контроля, лицензирования и т.д. Особенно нелепо эта затея выглядела применительно к экспертизе. Никому ведь не приходит в голову объединять прогноз погоды с прогнозом развития экономики на том основании, что оба вида деятельности - прогнозирование.

Эти "структурные преобразования" остались совершенно не подкрепленными законодательно. Ни законов, ни подзаконных актов, которые фиксировали бы задачи, функции, обязанности, полномочия сформированных органов и назначаемых в них чиновников, не было принято. В результате оказалось, что у этих чиновников просто нет юридической основы для выполнения ряда необходимых функций, прежде всего тех, которые предполагают регулирование хозяйственной деятельности (а это - главное в охране природы).

По многим направлениям охраны природы МПР фактически вообще прекратило работу. Были прерваны все сколько-нибудь продуктивные взаимодействия в области международного сотрудничества. Остановилась подготовка новых правовых актов. Федеральный экологический фонд в соответствии с общими решениями относительно подобных финансовых институтов был закрыт, но МПР, во-первых, не смогло надлежащим образом оформить прекращение его функционирования, во-вторых, полностью утратило контроль за сбором платежей за загрязнение окружающей среды и, в-третьих, развалило систему экологических фондов субъектов Федерации. От работы в области экологического мониторинга МПР отказалось в пользу Росгидромета. Реорганизация территориальных органов привела к потере собственной информационно-аналитической базы природоохранной системы. Резко ухудшилось финансирование НИОКР. Из рук вон плохо был поставлен документооборот, контроль выполнения поручений и прочая организационно-административная работа. По общему признанию специалистов, дело обстояло весьма плачевно не только в сфере охраны окружающей среды, но и во всех остальных подконтрольных МПР сферах.

В МПР пришли люди, совершенно не знакомые со спецификой работы в этих областях, никаких контактов ни со специалистами вне министерства, ни с экологической общественностью не было установлено. Немногие специалисты-природоохранники, оказавшиеся в МПР после ликвидации Госкомэкологии, стали уходить. Территориальные органы лишены какого-либо руководства из центра, на местах все пущено на самотек. Местные администрации отбирают у федерального ведомства все функции и полномочия, какие захотят.

Вместе с тем развал природоохранной системы, вопреки ожиданиям его инициаторов, не привел к росту инвестиций в сырьевой сектор российской экономики. Не наблюдается и иных "положительных" следствий. Зато с каждым днем усиливается беспредел в эксплуатации ресурсов (не только антиэкологичной, но и антиэкономичной), растет браконьерство, бесконтрольное загрязнение окружающей среды, хиреет всякая природоохранная работа и усиливается пренебрежительное отношение к экологическим проблемам со стороны тех, кто должен принимать активное участие в их решении.

До каких пор будет продолжаться развал природоохранной системы? Упаси бог, до нового Чернобыля или российского варианта Бхопала? До провалов на мировом рынке по экологическим причинам? В какой мере руководство страны осведомлено о происходящем с природоохранной системой, остается неясным. Однако очевидно, что необходимо восстановить федеральный орган исполнительной власти, ответственный за охрану окружающей среды и не совмещающий эту функцию с какими-либо другими, и всю территориальную природоохранную сеть. Но этого мало, экологии необходима политическая поддержка. Без этого Россия не сможет претендовать на то, чтобы называться цивилизованной страной, утратит международный авторитет и понесет неисчислимые экономические потери.

ВОЗМОЖНО ЛИ РЕШЕНИЕ ЭКОЛОГИЧЕСКИХ ПРОБЛЕМ
ТОЛЬКО
НАУЧНО-ТЕХНИЧЕСКИМИ И ЭКОНОМИЧЕСКИМИ СРЕДСТВАМИ?*29

По крайней мере с 1970-х гг. проблематика экологической катастрофы в результате антропогенного разрушения биосферы перешла из области гаданий и пророчеств в сферу научного анализа. Далеко не все ясно в механизме и стадиях развития деградационных процессов, отсутствуют надежные ориентиры относительно длительности этих стадий, нет желательной достоверности в оценках допустимого воздействия на биосферу со стороны цивилизации - тем не менее специалисты по глобальной экологии не сомневаются в том, что если сохранятся тенденции развития человечества, характерные для последних столетий, и природоразрушительная ориентация хозяйства не сменится природоохранительной, то угроза глобальной экологической катастрофы станет неотвратимой.

Возможность решения экологических проблем большинство людей связывают с новыми достижениями техники. Для таких надежд, конечно, имеются свои резоны. Дело в том, что осознание остроты этих проблем и формирование экономических стимулов к ресурсосбережению (в силу самых разнообразных, не только экологических причин) в 1970-е гг. повлекло весьма серьезные следствия в области техники, технологий, менеджмента. Появилось значительное количество технических инноваций, отличающихся существенно меньшей ресурсо- и экологоемкостью в сравнении с машинами индустриальной эпохи. Теория управления предложила простые, но эффективные методы экологизации производства. Природоохранная переориентация экономики стала рассматриваться как комплексная проблема, с охватом не только производства, но всего жизненного цикла пр