19 сентября с.г. в Москве в конференц-зале "Литературной газеты" состоялся Круглый стол экспертов газеты "Россiя" "Нуждается ли Россия в национальном примирении?". В работе Круглого стола участвовали: сотрудник Отдела внешних церковных связей Московской Патриархии, священник Михаил Гудко, доктор исторических наук, профессор МГИМО (У) А.Б. Зубов, доктор философских наук, зав.отделом Института философии РАН А.А. Кара-Мурза, член КПРФ С.Е. Кургинян, В.С. Медведев, А.А. Пионтковский, доктор исторических наук, президент РОПЦ А.М. Салмин, вице-президент Горбачев Фонда В.Д. Соловей.

Ведущий - известный философ и политический публицист Александр Сергеевич Ципко.

Андрей ЗУБОВ

ФОРМУЛА ПРИМИРЕНИЯ

Порой кажется - какое примирение - надуманная проблема, общество занято выживанием, а не примирением. Но приглядишься - ан, нет. Потому, как относятся одни люди к коммунистическим символам, а другие - к тем, иногда появляющимся символам противоположного рода - от статуи Государя Императора Николая II до реабилитации Верховного Правителя адмирала А.В. Колчака - совершенно ясно, что накал непримиримости, унаследованный от гражданской войны, в обществе есть. Да и как может его не быть, если ХХ в. оставил нам такую гекатомбу жертв, по сравнению с которой еврейский холокост - наверное, одна десятая часть её. Разумеется, общество не может об этом забыть. Для одних необходимо оправдать это величайшее злодеяние, потому что это оправдание для них самих, для их отцов и дедов, для их рода. Для других необходимо наконец-то оправдать погибших, оправдать не перед советским или постсоветским законом, который с их точки зрения - беззаконие, а оправдать перед обществом и назвать вещи своими именами: борцов за Россию в стане белых назвать борцами за Россию, а их противников назвать разрушителями отечества, веры и национального государства. Это напряжение есть, и только очень нечувствительный человек его сейчас не ощущает. Это - магма, где-то прорывающаяся на поверхность, но повсюду кипящая скрыто под корой твердой породы.

Очень большое значение в выходе этих подземных сил на поверхность сыграли великие решения Архиерейского Собора августа 2000 г., когда был канонизирован огромный сонм новомучеников и исповедников российских вместе с Государем императором и его семьей. Когда ежедневно православный христианин, читая домашнее молитвенное правило, называет имена святых дня, он чуть ли ни каждый день называет теперь имена новомучеников, убитых от 1917 г. до 1953-го, и исповедников, до 1970-х испытывавших гонения со стороны богоборческой коммунистической власти.

Конечно, как и во время той, "горячей" гражданской войны 1917-1922 гг., большинство представителей русского общества остается более или менее пассивными зрителями и жертвами борьбы, которую ведут политически активные люди с каждой из сторон. Но эта, сравнительно небольшая политически активная часть общества и тогда определяла, и ныне будет определять судьбу всего народа. По опросу, проведенному ВЦИОМ 25-28 октября 2002 г., на вопрос, как бы вели вы себя, если бы оказались в России в октябрьские дни 1917 г., 23 % респондентов активно поддержали бы большевиков, а 8 % - боролись бы против большевиков. Остальные предпочли бы отсидеться в России или за границей. Цифры, кстати говоря, поразительно сходные с теми, которые выводят историки, анализируя подлинные политические предпочтения русского народа в 1918-1919 гг.

Т.е. сама по себе проблема гражданского конфликта вполне реальна. И в то же время ее, как любую проблему, разделяющую общество, разделяющую его сверху донизу, нельзя просто замолчать, иначе общества не будет, а будут два враждующих стана. Можно ли, не разрешив проблему примирения между белыми и красными, жить дальше? - нет, нельзя. Вопрос в том, какое примирение возможно, какое необходимо для исцеления нашего народа. И ясно, что примирение не может быть достигнуто на уровне государственных деклараций, но только на уровне внутренней, сердечной правды, когда люди, если не все, то хотя бы подавляющее большинство людей, согласятся на некоторую формулу гражданского мира. Каждый из нас как гражданин, как человек, принадлежащий российскому государству, как нравственная личность, не может не стремиться решить эту задачу, хотя нам, нельзя, конечно, претендовать на окончательное её решение.

И здесь я бы хотел определить несколько тезисов.

Я начну с самых простых и обычных вещей, которые у всех на слуху и которые, быть может, для большинства просто повторение, тавтология давно уже слышанного и продуманного. Но все же не высказать их нельзя.

Первый принцип, - примирение со злом пагубно само по себе. Любое примирение со злом, замалчивание зла, "заворачивание зла в ковер" или попытка "запереть его в шкаф", приведут рано или поздно не к забвению его, а только к обрушению общества, прячущегося от содеянного им в прошлом зла. Это мы знаем, скажем, по супружеской жизни. Если супруги решили для мира и согласия забыть про когда-то бывшую в их семье супружескую измену, то в какой-то момент это выйдет на поверхность, это так или иначе полыхнет и в критической ситуации разрушит семью. То же самое происходит и в обществе.

Второй принцип, - со злом надо бороться, главная, быть может, задача человека и на индивидуальном уровне, и на уровне социальном - это борьба со злом. Другое дело - методы борьбы. Вы знаете евангельское: "не отвечайте злом на зло, но побеждайте зло добром". Но, тем не менее, - побеждайте! Т.е. зло надо побеждать, а не замалчивать. Другой вариант - борьба со злом силой, адептом которого был в философско-православной традиции выдающийся русский философ Иван Александрович Ильин. Его позиция "противления злу силой" - догматическая норма ислама, да и в так называемых христианских обществах довольно распространена. Верна она или нет - большой разговор, но ясно одно - не оказывать сопротивления злу, воинской ли силой, силой ли закона, силой ли келейной молитвы - кого как Господь вдохновил и поставил - нельзя.

Теперь следующая проблема. Если мы говорим, покамест, о революции, о 1917-м годе, о гражданской войне, зададимся вопросом: большевизм был добром или злом? Здесь очень важно подчеркнуть, что выносить нравственное суждение - наш долг. Человеку от Бога дано право судить о добре и зле, он это делает постоянно, он постоянно видит, что есть хорошо и что есть плохо, он понимает, что в мире многое перепутано, - зло названо добром, а добро злом, но, тем не менее, суждение, и при том суждение ответственное, выносить надо. "Не судите, да не судимы будете" - это верный великий принцип в отношении к человеку, но не в отношении к тому или иному деянию. Человек всегда средоточие очень многих и разнообразных волений и баланс их, в конечном счете, подводит только сердцеведец Бог. Но деяние, а вернее стоящее за ним воление, всегда конкретно, хотя и не всегда видно. К чему стремится оно - к самопожертвованию для блага иного или к понуждению иного к жертве ради себя, - в конечном счете, всегда ясно. Чтобы разобраться в жизни, мы постоянно должны различать духов. Различение духов зла и добра, различение смертоносного и живительного - это задача человека, и вся аскетическая литература этому посвящена.

И здесь мы должны ясно сказать: две силы, встретившиеся друг с другом в гражданской войне, имели различный этос. Различную нравственную направленность, разное отношение к добру и ко злу.

Большевики, то есть та сила, которая уничтожила национальную Россию, поставив своей целью строительство чего-то нового на ее месте, исходила из множества принципов, каждый из которых однозначно негативен, однозначно должен быть оценен и с точки зрения религиозной, и с точки зрения нравственной как зло, как рафинированный сатанизм.

Первое, - это война с Богом и святыней, те же новомученики, которых, конечно, в сотни раз больше, чем канонизировано к сегодняшнему дню, те же руины церквей, уничтоженные монастыри - все говорит само за себя. Это была война с Богом и святыней, это не была война с Русской Православной Церковью, тем паче не с ее эксцессами и реальными недостатками, это была война с самим божественным принципом жизни и с совестью, как с голосом Божьим в человеке.

И в связи с этим второй момент, - это борьба с человеком как с образом Божьим. Александр Николаевич Яковлев, который возглавляет Комиссию по реабилитации, говорит в недавно вышедших своих размышлениях, что ему многие задают вопрос: почему Сталин убивал такое количество людей, ни с какой точки зрения для него не опасных. Возьмите списки жертв Бутовского полигона, которые сейчас изданы. Действительно, в основном это люди, которые и близкого отношения к сопротивлению не имели. "Я этого, - говорит Яковлев, - объяснить не могу. Это имеет какое-то мистическое значение".

И это точно имеет мистическое значение, потому что убийство людей, - и этим отличался не только Сталин, а, скажем, Гитлер, Мао Дзэдун, Пол Пот, - при тоталитарных богоборческих режимах приобретает особый смысл: это уничтожения образа Божия, уничтожение святыни жизни. То есть это намного более страшная вещь, чем просто расстрел преступника, а мы знаем, что сейчас в европейском сообществе смертная казнь вообще не применяется из гуманных соображений. Но здесь иной смысл - лишение жизни как принцип. Нельзя убить Бога на небесах, но можно убить Бога в человеке, уничтожить то Царство Божие, которое в нас есть, убив человека, а еще лучше, заставив отречься от всего святого, от всей Правды. И потому несчетно убивали образы Божии. Тот же Яковлев назвал советский режим "трупопроизводством". Он называет приблизительную цифру насильственно по воле советской власти умерщвленных людей - 30 млн. Иногда называют вдвое большую цифру, иногда несколько меньшие. Комиссия Шверника в секретном докладе представила в 1961 г. цифру без малого 20 млн. осужденных в 1935-1941 гг., в том числе 7 млн. к высшей мере 1. А сколько вымерло на великих стройках, на этапах, сколько было убито в то время, когда высшей меры официально в СССР и вовсе не было (1947-1949 гг.). Одни лагерные мемуары дают нам сотни примеров с фамилиями, именами и отчествами.

Третье, - это отрицание отечества, его святынь и тех самых гробов отцов, на любви к которым, по словам Пушкина, только и может созидаться человек. Большевики начали предательство с Брестского мира и, если угодно, даже раньше, с принятия денег от врага России. Деньги эти они использовали своекорыстно, в своих целях, не будучи, конечно, слепыми марионетками немецкого Генерального штаба, но тем не мене деньги у Германии в 1914-1918 гг. брали. Это - доказанный факт. Соответственно, они были предателями отечества, они по Брестскому миру отдали Германии огромную часть страны. Они изгнали все лучшие умы отечества или уничтожили их. Они попрали святыни, разрушили храмы, в том числе и древнейшие - Михайловский монастырь в Киеве, Спас на Бору в Москве, осквернили мощи святых и т.д. И, наконец, они просто предавали глумлению гробы отцов, бесчисленно уничтожая кладбища. Это одна из страшных, воистину метафизических особенностей большевизма. Немало домов, построенных в Ленинграде в 1930-е, облицовано надгробными плитами с петербургских кладбищ.

Четвертое, - это то, как большевики отнеслись к общественным и гражданским свободам. "Где Дух Господень, там свобода". Человек имманентно свободен, это его особенность как образа Божьего. Человек граждански свободен, политически. Все эти свободы были, как вы знаете, в одночасье уничтожены, и это, безусловно, чисто отрицательная категория, здесь не может быть никакого положительного знака. Объявление вне закона одной за другой политических партий, расстрел многих видных политических деятелей - от доктора Дубровина (Союз русского народа) до меньшевиков и левых эсеров и т.д., естественно, попрание свободы прессы... Все это началось с первых дней большевизма, с осени 1917 г. и продолжалось, в сущности, до его конца, до августа 1991 г.

Пятое, - отношение к имуществу как к основе свободы. Мы прекрасно знаем, что свобода человека зиждется на возможности его быть автономной личностью, т.е. иметь собственное имущество, собственность, передавать ее детям, быть хозяйственно независимым от государства субъектом. Именно это право было уничтожено, накопленная предками собственность исчезла в горниле большевицких конфискаций.

И, наконец, шестое, последнее, - это борьба не на жизнь, а на смерть с тем самым согласием и примирением, о котором мы сейчас говорим. Очень хорошо сказал современный историк Сергей Владимирович Волков, что как раз дореволюционная Россия, как и любое нормальное государство, исходило из принципа согласия и примирения, оно хотело стабильности, оно хотело, чтобы классы общества находились в некотором согласии друг с другом, и прилагало к этому немало усилий. Это было естественно для национального государства. А большевики провозгласили своей доктриной непримиримость, классовую рознь, уничтожение социальных групп, т.е. ту самую войну до полного истребления, перерастание империалистической войны в гражданскую. А что такое гражданская война? Вы знаете, Церковь молится о том, чтобы общество было избавлено от гражданской войны и жило во всяком благочестии, покое и мире. И вот именно эти ценности покоя и мира, безусловно, ценные для любого нормального человека, и были отвергнуты и вывернуты наизнанку большевиками, которые провозгласили войну, борьбу, рознь, "пожар до небес" своей целью.

Белое же движение исходило из противоположных позиций. Сами белые, кстати говоря, себя почти не называли белыми в то время, а именовали свое движение "русским национальным", "добровольческим национальным". Они считали его просто продолжением национального пути России. И действительно, куда делась та Россия, которая собиралась в 1903-м на прославление мощей Серафима Саровского, куда делась та Россия, которая шла добровольно умирать в I мировую войну? Она не могла ведь просто исчезнуть в 1917-м и не могла стать большевицкой. Понятно, что она и составила сопротивление красным, составила то белое движение в широком плане, которое и стало продолжением национальной России.

Если мы возьмем все шесть названных позиций, мы увидим, что они, все шесть, у белых альтернативны большевицким и все шесть - нравственны. Другое дело, что гражданская война, как и любая война, есть конфликт. Были эксцессы, их немало, но то, что красными возводилось в идеологический принцип и норму, для белых всегда было предосудительным случаем или вынужденным действием. Например, белые казнили комиссаров, казнили тех, кто попадал под 108-ю статью Уложения об уголовных наказаниях Российского государства - людей, которые учинили бунт против законной власти с оружием в руках. Эта норма, в применении к гражданской войне была дополнительно разъяснена Сенатом в июле 1919 г. в решении "Об уголовной ответственности участников установления советской власти и лиц, содействовавших ее распространению и упрочению", и здесь все было достаточно ясно. Но никогда белые не уничтожали целых городов, деревень, как был уничтожен, например, Николаевск-на-Амуре, никогда не объявляли заложничество положительной юридической нормой, как сделал Совет народных комиссаров в сентябре 1918 г.

Право на свободу совести, право на жизнь, любовь к святыням отечества, защита частных имуществ, защита политических прав и свобод, преемственное продолжение национальной России - все эти шесть позиций, безусловно, принципиально пытались быть реализованы теми, кто продолжал традиции русской государственности. Если большевизм - это абсолютное зло, то белая власть - хотя и относительное, как всё человеческое, но благо.

И особенно ясно благо Белого движения проявляет себя в последней, седьмой, очень важной позиции, аналога которой, даже с противоположным знаком, в большевизме нет и быть не может. Это - позиция на покаяние. Сейчас многие обвиняют белых в том, что они все дети "февраля", что они были республиканцы, выступали за Учредительное собрание. Читая много мемуаров и дневников того времени, я вижу, что белые в своем большинстве ясно понимали, что на исторической России, на ее высших классах лежит огромная вина, которая привела к революции. Что совсем не с пьяных глаз восстал русский народ, совсем не от дури пошел за большевиками. Большевики, безусловно, преступники. То, что они говорили и к чему они призывали - это вещи преступные. Но то, что русский народ пошел за ними, а за белыми не пошел - в этом повинны высшие классы старой России, старая государственная политика империи. Белое движение в массе своей было движением образованных слоев общества. И не случайно, что кроме Колчака никто среди народа мобилизацию не проводил. Знали, - народ в большинстве своем за ними не пойдет. И в этом повинны не они, белые, а как ни парадоксально это может прозвучать, та национальная Россия, продолжателями которой они мыслили себя. Герои Белого дела становились жертвой, часто жертвой вполне сознательной, за грехи отцов и дедов. И в этом трагизм и, одновременно, величье Белого дела.

Белые прекрасно понимали, что старая Россия в своем старом виде не имеет права на реставрацию, ибо она к революции страну и привела. Поэтому они были обращены лицом к Учредительному собранию, разогнанному, кстати, большевиками, многие белые были обращены к республиканской идее, монархистов было меньшинство. Национальным гимном белых был отнюдь не "Боже, Царя храни", а "Преображенский марш". Т.е. старая Россия была осознана ими как причина трагедии. А красные вообще сняли эту проблему, конечно не осуждение старой России, которому в большевицкой пропаганде не было конца и удержу, а нравственную ответственность детей за дела отцов. Классовая мораль призвана была освободить человека от абсолютной морали. Нравственная рефлексия была уничтожена большевиками, освобождавшими, подобно Гитлеру, своих последователей от совести.

И тут перед нами встает проблема: что же может стать темой для национального примирения сейчас? Это, я думаю, - тот последний пункт в белом наследии: осознание того, что все события ужасного ХХ столетия - результат деяний исторической России. Говорю я об этом с огромной болью, потому что историческая Россия мне бесконечно близка и любима мною, но я бы оказался вполне большевиком, если бы не смог судить самого себя.

Есть три, на мой взгляд, тяжких преступления исторической России, которые достаточно очевидно привели в итоге Россию к национальной катастрофе. И три эти тяжкие преступления никак не могут быть нравственно оправданы или исторически обоснованы, а объясняются единственно сиюминутной выгодой власти.

Первое преступление, - это церковный раскол, т.е. конечно не раскольники, а государственная власть, которая допустила этот раскол, допустила в противоречие воле Константинопольского патриарха, который убеждал, что между будущими раскольниками и греческим новым стилем богослужения нет никакой принципиальной разницы, что в сущности это все - внешние и малосущественные вещи, если сохраняется единство веры в главном - в догматах. Но Никон, исходя из совершенно других идей, из идей имущественных, из желания ликвидировать монастырский приказ, сумел сделать так, что все лучшее в русской церкви осталось в XVII в. в расколе, а не с царской церковью. (Об этом пишут совершенно ясно отец Александр Шмеман, Карташов, отец Георгий Флоровский, т.е. лучшие русские церковные историки ХХ в.) Именно то, что духовенство, особенно ее иерархи, епископат, согласилось ради ликвидации монастырского приказа и возвращения церковных имуществ предать традицию народа, канонически абсолютно нейтральную, привело к обессилению русского духовенства. Все лучшее было уничтожено, сожжено, само сожглось, погибло после Соловецкого сиденья и т.д.

Т.е. Россия духовно раскололась, это был первый страшный раскол, в котором нравственное русское начало ушло от власти и государства на Выг и в Керженецкие леса. "В известном смысле раскол действительно оторвал от Церкви её лучшие силы - те, для которых уклад и быт были не самодовлеющими ценностями, но проявлением внутреннего максимализма в понимании христианства и его истории... Раскольники противились не столько Церкви, сколько Царству... Их же противники уже почти не чувствовали эту надвигающуюся метаморфозу христианской теократии в абсолютизм". 2

Второй страшный раскол, - это крепостное право, понятное и оправданное в XVII в. принципом всеобщности тягла, оно становится абсолютно неоправданным после решения Анны Иоанновны о том, что крепостные крестьяне не могут приводиться к присяге, т.е. после лишения их гражданских прав. А, тем более, после указа Петра III от 18 февраля 1762 г., и последующих актов Екатерины II, которые превратили 80 % православного русского общества фактически в рабов, а половину - 53 %, частновладельческих крепостных, - уж точно в рабов, находящихся в жуткой ситуации гражданского и политического бесправия. Насильственное отобрание у крестьян их земли, свободы, плодов труда и, наконец, чести ("подлый", в отличие от дворян, народ), никогда не были прощены или забыты ими и привели не просто к отчуждению, но к лютой затаенной ненависти мужиков к господам и к самому государству, эту власть дворян над мужиками утверждавшую. Созидавшаяся полтора века несправедливость юридически была исцелена реформами трех последних царствований, особенно реформой П.А. Столыпина, но сознание народа так быстро исцелиться не смогло. И отсюда - беспощадный (но отнюдь не бессмысленный) народный бунт в 1905-м, а потом и в 1917 г., разрушительной силой которого удалось овладеть большевикам.

И, наконец, третье, что самое печальное и тяжелое, - полный сервилизм русского духовенства перед светской властью в XVII-XIX вв. Отдельные исключения типа митрополита Арсения Мациевича или архимандрита Макария Глухарёва только подчеркивают общее правило. Ричард Пайпс сказал в своей весьма злой, но в то же время, полезной и правдивой книге "Россия при старом режиме", что ни одна христианская конфессия не проявила большей нравственной глухоты к общественным и человеческим потребностям своего народа, чем русская церковь. Увы, это в значительной степени так. Только один пример. Именно для того, чтобы крепостные были безгласными рабами, им было отказано при Екатерине Великой в праве на просвещение, на образование. Действительно, в 1830-е образованных среди крестьян было примерно 2 %. Церковь обязана была просвещать людей, но не делала этого. Церковь отнюдь не стремилась сделать свою паству грамотной. Школы у частновладельческих крестьян практически не строились, были редкие исключения в основном по инициативе помещика. А у государственных крестьян начали строиться только после известной реформы П.Д. Киселева 1839 г. И даже после освобождения церковная школа отстала от светской земской лет на двадцать.

Не выступала церковь русская и ходатаем перед высшими классами за отмену рабства. Напротив, даже накануне освобождения православные иерархи в проповедях оправдывали крепостной строй и призывали к повиновению господам. "Царственное священство, люди, взятые в удел Божий", как именует христиан апостол Павел, оставались в России безграмотной, одичавшей рабочей силой, духовно не просвещенной и брошенной Церковью на произвол судьбы. Платой была не только потеря доверия к священноначалию, к клирикам, которые, по мнению народа, прислуживают господам и раболепствуют перед властью, но и потеря веры в Бога у очень и очень многих простых русских людей.

Таким образом, все эти три страшных разлома, - разлом религиозный, социальный и клерикальный, - привели к тому, что русский народ оказался ненавидящим свои высшие сословия, презирающим церковь как институт, и во многом утратившим веру в Бога. Именно эти три "ненависти" привели к революции, к тому, что русские люди пошли за большевиками, а не за теми совестливыми, часто верующими, думающими людьми, которые составили Белое движение.

Вина народа в ужасах революции огромна. Но еще больше вина тех, кто толкнули народ на преступления, растлив их своим примером эгоизма, алчности и теплохладности в служении Богу.

Великий Тойнби когда-то писал: "Ясно, что этос этих обездоленных, обкраденных людей соткан из жестокости и ненависти. Они беспощадны к своим палачам, толкающим их на восстание, на проявление самых низменных порывов и чувств. Вполне естественно, что жертвы беззаконий и произвола должны превзойти в жестокости своих притеснителей... В истории движения обществ к цивилизации не зафиксировано ни одного случая, чтобы во время революции или войны не совершалось злодеяний... Можно утверждать, что при определенной степени напряженности, отклонения от нормы, злодеяния совершаются даже в самых цивилизованных обществах современности. Во время бедствий маска цивилизации срывается с примитивной физиономии человеческого большинства. Тем не менее, моральная ответственность за надломы цивилизаций лежит на совести их лидеров". 3

Думаю, что на этой платформе, на платформе взгляда через 1917-й год в русскую историю, и возможно национальное примирение. Мы должны пересмотреть нашу историю. Вместо истории триумфализма и побед мы должны увидеть историю поражений и скорбей, - иначе бы не было 1917 года. Недавно умерший митрополит Сурожский Антоний в одном частном письме, которое он написал моему другу еще в советское время, на вопрос: "Владыка, что мне делать? Я все время оступаюсь и падаю..." написал: "Дорогой Костя! Наш путь не от победы к победе, а от поражения к поражению". Вот осознание этого страшного пути, я думаю, во многом нам поможет.

Преступление ни при каких обстоятельствах не перестанет быть преступлением, грабеж и убийство не могут быть оправданы никогда. Но если мы, и белые и красные, признаем, что мы, или отцы наши, увы, действительно грабили и убивали ради своей корысти, ради похоти плоти, похоти очес и гордости житейской, пусть не всегда и в 1917-м, а иногда много раньше, а иногда - много позже. Мы сможем примириться, исповедав свою плохость друг перед другом и, одновременно, прославив тех лучших, которые пролили свою кровь ради утверждения высших нравственных начал жизни, исправляя своим страданием грехи предков и своей чистой жертвой давая нашему обществу шанс на возрождение в согласии. С теми, с кем соединяем себя мы, с теми и будем мы жить, и дела их будем творить. Дела разрушения и смерти на смерть или дела созидания и жизни на жизнь - и своих душ и нашей бесконечно любимой и бесконечно несчастной России.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Эту цифру сообщила Г.С.Померанцу Ольга Григорьевна Шатуновская, большевичка с дореволюционных времен, жертва Большого террора, проведшая двадцать лет на Колыме. Хрущев назначил ее в комиссию Партийного Контроля проводить реабилитацию, а потом - расследовать убийство Кирова. В качестве члена так называемой комиссии Шверника (где кроме нее никто не вел фактической работы) она официально запросила КГБ о масштабах Большого террора и получила официальную справку, что с 1 января 1935 года по 1 июля 1941 года было арестовано 19.840.000 человек и 7.000.000 расстреляно. Хрущев не решился опубликовать чудовищные цифры и положил под сукно дело об убийстве Кирова в 64 томах, по которому Ольга Григорьевна допросила тысячу человек и восстановила картину сталинской провокации до мелочей. Последним делом ее жизни была публикация статьи в "Известиях", где она сообщала, что все решающие документы дела Кирова и справка о числе жертв Большого террора были изъяты, уничтожены и подменены другими данными, на которые сегодня опирается Г.А.Зюганов. Шатуновская умерла в 1990г., восьмидесяти девяти лет, до конца сохраняя ясность ума. Рассказы ее детям и внукам записаны ими и находятся в Интернете. Об О. Г.Шатуновской см. статью Г.С.Померанца ("Октябрь", 1996, №12).

2 Прот. Александр Шмеман. Исторический путь Православия. - М., 1993. - с. 377-378.

3 Тойнби А. Постижение истории. Москва: Прогресс, 1991. - с. 304-305.