Сегодня мы фактически продолжаем обсуждать тему, которую начали обсуждать в начале декабря, когда здесь выступили Сергей Юрьевич Глазьев (тогда он был доктором экономических наук, профессором, но не был еще и председателем комитета Госдумы по экономической политике и предпринимательству). А так же не менее авторитетный человека - , в известной мере официальное лицо. Одновременно выступал не менее интересный человек, Сергей Дмитриевич Чернавский, который во многом солидаризировался с Глазьевым, И тем не менее дискуссия состоялась, обнаружив немало противоречий и различий в подходах и мнениях.

Сегодня вопрос фактически тот же, но ответы, я надеюсь, будут какие-то другие. Это определяется составом наших ведущих. Я благодарен нашему гостю, Андрею Рэмовичу Белоусову, он является руководителем Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования Института народного хозяйства РАН, также членом коллегии Министерства экономики и технологий, как его сейчас именуют. Вы хорошо знаете и Вячеслава Семеновича Степина, ветерана нашего клуба, нашего уважаемого директора Института философии, академика, который вопросами, связанными с современным цивилизационным мироустройством, цивилизационными трансформациями занимается давно, высказывал очень интересные идеи, издал много книг. Мне показалось важным, чтобы здесь, помимо точки зрения экономиста прозвучала еще и точка зрения философа. Этим определялся выбор сегодняшних ведущих. Я думаю, что мы начнем с выступления Андрея Рэмовича, а затем послушаем и Вячеслава Семеновича.

А.Р.Белоусов

Передо мною была поставлена задача, проблематизировать ситуацию, и потому я постараюсь больше говорить о проблемах ближайшего десятилетия, как я их вижу. В качестве преамбулы я бы хотел заявить, что, на мой взгляд, главные проблемы ближайших десяти-пятнадцати лет лежат не в экономической, а прежде всего в социокультурной сфере. То есть главная стратегическая проблема состоит в восстановлении нашей социокультурной идентичности в формате культурных, экономических, геополитических вызовов, которые образуют процесс глобализации. Последний предъявляет достаточно жесткие требования к экономической модели, или к экономическому росту, в рамках которых , а также в силу той инерции, которая просматривается у нас на ближайшие десять лет, мы в этот формат не вписываемся.

На мой взгляд, вызов состоит в том, что Россия, будучи полиэтническим и поликультурным обществом, - все-таки до сих пор существовала и развивалась исключительно в рамках смыслового поля, некоей национальной идеи. Неважно, как называлась эта идея, - "уваровской формулой" или "красным проектом", но Россия вне такой идеи и смыслового поля существовать не могла. Сейчас что этнические компоненты, образующие российское общество, находятся в достаточно разогретых внешних цивилизационных полях и, если такой цементирующей идеи нет, или ее энергетики не хватает для того, чтобы удерживать все общество в некоем достаточно жестком формате, то возникает реальная вероятность и опасность того, что эти этнические компоненты начнут разбегаться, вплоть до распада общества. Это с одной стороны. А с другой стороны, глобализация резко обостряет и усложняет проблему восстановления идентичности: если понимать последнюю волну глобализации как становление некоего особого качественного социоэкономического пространства, то оно очевидно строится на совершенно иных принципах и иных механизмах, нежели прежние модели идентичности, в основе которых так или иначе лежали ценностные механизмы. Поясню. Я приверженец той точки зрения, что глобализация порождает и опирается на постмодерн, который, в свою очередь, отрицает ценностные основы формирования любого общества. В силу своей полинациональности и поликультурности Россия нке может ответить на вызовы глобализации так, как отвечает на них запад. Не "не хочет", а не может, даже если бы сильно захотела

В чем тут дело, и какое отношение имеет к экономике? Прежде всего, это означает, что мы должны в ближайшие десять-пятнадцать лет одновременно решить две задачи. Первая задача - это повышение уровня жизни, как это ни банально звучит. Потому что только на основе и в рамках повышения уровня жизни, можно обеспечить формирование некоей идеи как надстройки над реальным процессом. И вторая проблема, - это повышение эффективности в любом аспекте и смысле - и в корпоративном общенациональном и т.д. До сих пор, в частности в послевоенной истории, не было случая и примеров , когда государства одновременно решали бы эти задачи. Практически , во всех странах (с какой-то натяжкой здесь можно назвать Китай, но он, на мой взгляд, проблему эффективности не решил, и еще вопрос, сможет ли решить её в принципе) эти две задачи были разнесены во времени. Единственное исключение, как ни странно, представляет Советский Союз, когда примерно со второй половины пятидесятых до конца шестидесятых годов, мы действительно, примерно удвоили уровень жизни, и одновременно существенно продвинули решение проблем технологического обновления. Но сейчас возникла совершенно иная ситуация. И появились новые тенденции.

Что это за тенденции? Но сначала коротко о логике экономического развития последнего десятилетия. Динамику производства с 1991-го, т.е. с начала реформ, характеризуют две фазы. Первая фаза - это 1992-94 гг., вторая фаза - с 1995 по 1998 гг. Первая фаза характеризовалась тем, что мы прошли две последовательные волны спада производства, которые охватывают 80% общего спада. А начиная с середины 1994-го года производство стало просто стагнировать - не было ни роста, ни спада, были некие колебания, которые, в принципе, укладываются в общую картину депрессии. При этом важно заметить и отметить, что в рамках этих, двух фаз формировалась очень специфическая модель экономики, или, говоря старой терминологией, модель воспроизводства, которая, собственно, и просуществовала до настоящего времени и видимо просуществует еще какое -то время. Если говорить схематично, то парадокс нашего развития последнего десятилетия в базовых отраслях материального производства, а с настоящее время по базовым отраслям, (примерно порядка 40% с лишним), мы имели очень небольшой спад потребления. Госкомстат фиксирует, что за это время вообще спада потребления почти не было, По более адекватным оценкам он все-таки был, но где-то в пределах 15-20%. Это означает, что в экономике возникли механизмы, которые делали сферу потребления достаточно автономной от сферы производства.

Примерно такая же картина - в потреблении социальных услуг, прежде всего, образовании, здравоохранениии, культуре, которые, конечно, деградировали как социальная инфраструктура, - но спад и здесь по своим масштабам оказался совершенно несоразмерен с сокращением ресурсной базы. Все это держалось, естественно, на налогах, которые в значительной мере, висели на экспортном секторе. В рамках той модели, которая у нас стала складываться, у нас обособился достаточно благополучный экспортоориентированый сектор экономики, который включал топливные и сырьевые отрасли. Он занял лидирующее место по доходам, по динамике производства и на него соответственно легла огромная нагрузка, связанная с обеспечением баланса между падающим производством и условно стабильным потреблением. Однако проблема в том, что по своим параметрам экспорто-ориентированный сектор совершенно не мог справится с этой функцией. В нем занято менее пяти миллионов человек и ясно, что пять миллионов могли бы прокормить пятьдесят, в том случае если бы он был сверхэффективен. А это не так. Единственное звено, действительно эффективное по критериям мирового рынка - это газовая промышленность. Все остальное эффективно тогда, когда валютный курс сильно отрывается от паритета покупательной способности, либо еще по каким-либо причинам. Для того, чтобы общая конструкция могла держаться, нужно было обеспечить скрытое субсидирование этого экспортоориентированного сектора, что и происходило за счет обрабатывающей промышленности и сельского хозяйства. Перекачка шла, с одной стороны, по каналам повышения относительных цен на товары традиционного российского экспорта, (топливо и сырье) перестройки ценовых пропорций, а также за счет отрыва паритетного курса рубля от валютного курса. Другими словами, экспортный сектор продавал свою продукцию по мировым ценам, умноженным на валютный курс, а формировал свои затраты по внутренним ценам.

Понятно, что запас прочности у этой конструкции определялся тем, сколько можно вытащить отсюда финансовых ресурсов. Эти финансовые ресурсы кончились примерно к началу 1995-го года. И дальше все остальное время мы пытались стихийно решить проблему, т.е. удержать этот разрыв в условиях, когда больше подкачивать уже нечего и неоткуда.

С 1996-го годы мы обнаружили, что существует большой неиспользованный ресурс в виде сбережений населения, закачали его через ГКО в бюджет и этого нам хватило примерно на год. В 1997 году мы обратили свой взор в сторону мировых финансовых рынков, закачали их источники и начали быстро наращивать внешний долг. Это все закончилось 17 августа 1998 года. На мой взгляд это объясняется не только ошибками экономической политики и злонамеренностью, хотя хватало и того и другого, но была некая внутренняя логика нашего развития, которая и привела нас к роковой черте. Что дальше? И есть ли выход из этой ситуации? 17 августа несколько сократило масштабы тех диспропорций, которые формировались в рамках данной конструкции. Прежде всего потому, что потребление упало несколько сильнее, чем производство (производство даже выросло), и примерно за год спад потребления составил где-то порядка 7-10%, что составляет половину того, что получили на весь период реформ. Такова цена стихийной балансировки конструкции. Но возник целый ряд новых моментов, о которых я сейчас скажу коротко.

Первый. Мы единственная страна в мире, которая уронила реальные доходы почти в два раза и при этом в условиях относительно мягкого политического режима смогла пройти весь этот путь без существенных потрясений. Это было связано с тем, что мы все-таки держали, несмотря на падение реальных доходов, уровень потребления, достаточно высокий уровень социальных услуг, остатки былых советских социальных гарантий, социальных гарантий государства. И создали довольно изощренную систему социального обеспечения той экономической модели, которая у нас сложилась в это время. Эта система состояла, примерно, из трех слоев. На сегодня примерно 40% населения оказалось с доходами ниже прожиточного минимума. Примерно 20% населения имело доходы, которые позволяли обеспечить потребление на уровне норм 90-го года, то есть на уровне дореформенного периода. Среди них, конечно, было 5% с высоким уровнем потребления, но в целом структура доходов явно с уклоном к ухудшению. И остаток - это некий средний слой, достаточно неопределенный по своей структуре. В ценностном плане согласно социологическиим замерам, примерно порядка 20% населения, точнее 15% - это слой с модернизационными ценностными ориентациями, с ориентациями на личный успех, готовностью рисковать ради высокой заработной платы, включая отказ от государственной поддержки, гарантий, льгот. И где-то порядка 40% - это слой населения с традиционными квази-патерналистскими ценностными ориентациями, с желанием такого заработка, который обеспечит привычный образ жизни, с нежеланием рисковать ради более высокого заработка, с завышенными социальными требованиями к государству, и предприятиям. При этом механизм вертикальной мобильности, который действовал вынес всех социально активных, по-настоящему предприимчивых в слой преуспевающих, и они действительно смогли реализовать те преимущества, которые им давали новые условия. А те, кто остались в низших социально-доходных группах, оказались зажаты между теми условиями, которые сложились и привычными условиями и образом жизни, и тут возник явный дефицит социальной активности.

Второй фактор, это - высокая доля социальных услуг в ВВП. Примерно до 1997-1998 года доля социальных услуг в ВВП непрерывно росла. Величина ВВП падала, а упомянутая доля росла. И она выросла с дореформенного уровня в 5-6% до примерно 9-10%, т.е. почти вдвое. Все это потом легло, опять таки тяжким бременем, на экономику, бюджет. Бесплатных ресурсов, естественно, не бывает, и отражение этого - в коллизиях госбюджета.

Третий момент - это доминирование социального критерия по отношен. к экономической эффективности. Поскольку после 1998-й года практически нет больше возможности поддерживать высокий уровень социальных услуг радикально изменилось и поведение предприятий. Все опросы показывают, что частные предприятия готовы увольнять работников столько, сколько надо для того, чтобы обеспечить экономическую эффективность в интересах собственного выживания.

Следующая проблема связана с бюджетом, с государственными финансами вообще. Дело все в том, что при том состоянии нашей бюджетной сети, государственных институтов, которые у нас сейчас есть, нам нужно расходовать (я буду говорить в терминах федерального бюджета, потому что эти цифры больше на слуху) где-то примерно на уровне 10% непроцентных расходов. На самом деле это как бы запредельный минимум, если угодно, потому что, например, мы столько тратили в последние годы. Плата за это была такая. Госкомстат в 1998 году провел обследование и обнаружил, что примерно четверть расходов по сметам бюджетных организаций не покрывается за счет бюджета, то есть мы перевели бюджетную сферу на такое экзотическое самофинансирование, когда (это хорошо известно) государство цинично не платит по им же принятым обязательствам, выкручивайтесь, мол, ребята, сами. Масштабы этого самофинансирования составляют, примерно, 25%. Плюс оборонка, где простые расчеты показывают, что и нам, только для того, чтобы удержать нынешний уровень, даже без развития, без перехода на вооружение нового поколения, не меньше 5% ВВП, плюс потребуется выплачивать долги порядка 10 миллиардов долларов в год, а у нас все налоги, точнее, вся доходная часть федерального бюджета, составляет примерно 20 миллиардов.

Итак, существуют, с одной стороны, объективные требования к экономическому росту, которые диктуются извне, прежде всего социокультурными и внешнеэкономическими условиями, а с другой стороны, возник целый комплекс проблем и ограничений, который в ближайшее десятилетие достаточно жестко определит параметры нашего дальнейшего развития достаточно жестко, во всяком случае, на ближайшее десятилетие. И эти два пространства, критически не совпадают. Так вижу я проблему, которую мы обсуждаем.

У меня просьба все-таки подвести итог того, что вы сказали. Я много раз слышал о том, что кризис сейчас бежит быстрее, чем растет рейтинг Путина, но до Вашего выступления я не понимал смысла этого сравнения. Сейчас я, кажется, начинаю ощущать и понимать, что такое "кризис бежит быстрее рейтинга". Чтобы вы лично и ваш центр могли посоветовать Путину в этой ситуации?

Ну, советуем мы непрерывно. Но есть стратегические вещи. Ключевая проблема состоит в отсутствии субъекта, для которого делаются советы, разрабатываются стратегии, и который следует нашим разработкам. Мы делали анализ сценариев, которые могут быть реализованы в обозримом будущем, используя при этом существующую в политологии технологию для выделения ключевых игроков и анализа вероятных стратегий этих игроков. Эту технологию мы применили к экономическим игрокам, и вывод был очень неутешителен. При всех наиболее вероятных конфигурациях существующих экономических игроков, которые могут возникнуть в обозримом будущем, ни один из конструктивных сценариев реализоваться не может. Поэтому первое, что здесь возникает, это проблема построения или формирования субъекта, вектор поведения которого совпадал бы с тем, что нужно для решения ключевых проблем. Примерно ясно, что это должен быть за субъект, и как он должен быть устроен...

Что означает формирование экономического субъекта? Каков должен быть этот субъект? Какими параметрами обладать и т.д.? Прежде, чем выступить самому, мне бы хотелось попросить у Андрея Рэмовича конкретизировать свою точку зрения, в частности, о связи экономики и проблемы ценностей.

В целом мне понравился Ваш анализ проблемной ситуации, но я хотел бы услышать пояснения к Вашей схеме. Как можно черпать средства из отраслей обработки, особенно сельского хозяйства, если мы все время говорим, что оно хуже некуда и рушится? Вы говорите о "подпитке" экспортного сектора за счет отраслей обработки и сельского хозяйства. Вы имеете в виду обрабатывающую промышленность?

Хорошо. Начнем с сельского хозяйства. Сельское хозяйство начало падать примерно с 1995-го года, причем существенно падать. В первые годы - 1992-1994 гг - падение сельскохозяйственного производства было значительно меньше, чем падение в промышленности, особенно в обработке. Почему? Потому что в сельское хозяйство мы закачали очень много ресурсов, эти ресурсы, безусловно, использовались неэффективно, но они там были. И когда начались реформы, обнаружилось, что цены на производство, на энергоносители, на металл, которые определяют затраты на производство, и цены на компоненты химических удобрений, которые определяют стоимость ресурсов, потребляемых в сельском хозяйстве, растут, причем существенно быстрее чем закупочные цены самого сельского хозяйства. Плюс та надбавка, которую забирали себе посредники. Это и есть тот процесс перекачки ресурсов, о котором я говорил. Ресурсы, которые были заложены в ценах добавленной стоимости еще в советский период, перераспределялись через относительные цены производителям тех ресурсов, которые потребляло сельское хозяйство. А концентрировались они во-первых, у торгово-финансовых посредников, точнее, у торговых, и во-вторых, - в самом экспортоориентированном секторе точнее, в некоторых особых его сегментах. В минусе оставалось сельское хозяйство. Механизм вывода ресурсов через диспаритет цен, неодинаковоую скорость их изменения я и пытался показать. Сельское хозяйство имеет большой запас прочности в смысле адаптации. Этот запас реализовался, и мы за счет его жили три-четыре года примерно. Потом все это кончилось. Спад в сельском хозяйстве начал нарастать. Это уже 1996-97 год, а в 1998 году вообще все рухнуло. Это что касается перекачки ресурсов. Сразу на первый вопрос ответить?

Да, насчет ценностей. Вы о них упомянули, но потом это осталось в стороне.

Предмет, о котором я собирался говорить, связан с чисто экономической проблематикой. Тезис, мой состоит в том, что впереди нас ожидают очень большие экономические проблемы, и вся штука состоит в том, что вне общего контекста эти проблемы оказываются не проявленными. Попробую объяснить, что я имею в виду. Мы можем расти с темпом, скажем, два процента или три процента в год. Хорошо это или плохо? Я утверждаю , что с точки зрения проблем, связанных с социокультурным контекстом, в котором это все происходит, нам нужен рост не меньше пяти процентов. Если этого роста не будет, мы просто не сможем решить те проблемы, от которых зависит обретение социокультурной идентичности или просто идентичности в пресловутом формате глобализации. Я не хочу сейчас рассматривать это подробно, это другая тема. Кроме того, тема механизмов восстановления социокультурной идентичности скорее ваша епархия, чем моя. Но я хочу зафиксировать мысль о том, что эти механизмы предъявляют очень жесткие требования к экономике. И проблема, я здесь повторюсь, состоит в том, что в рамках инерции, которая у нас сейчас господствует, мы в эти ограничения не очень вписываемся.

В самом общем виде моя точка зрения во многом совпадает с тем, что было сказано. Идея состоит в том, что в 80-х годах, даже в середине 70-х, перед нашей страной возник исторический выбор. Он был связан с тем, что страны Запада осуществили технологическую революцию и перед началом 70-х годов создали предпосылки для постиндустриального развития с принципиально новыми параметрами этого развития, когда решающую роль начинают играть информационные технологии, быстрая обработка и передача информации, высокие технологии в различных отраслях производства. Технологическая революция ускорила процессы глобализации и развития мирового рынка. Перед нашей страной возникли вопросы об отношении и глобализации, к глобальному рынку: входить в него? не входить? как в него входить? Как создать предпосылки для постиндустриального развития?

Мы не смогли ответить на эти вопросы. Почему? Я думаю, что все-таки решающим было то, что наше общество базировалось на принципах жесткой плановой экономики и идеологической стерильности, что и не позволяло найти адекватного ответа на исторический вызов, обозначившийся в начале 70-х годов. О невосприимчивости к "ноу-хау" тотальной и жесткой плановой экономики уже много сказано и написано. Что же касается идеала идеологической стерильности, то понятно: никакой открытости общества быть не может там, где существует жесткий контроль за выездом людей за границы государства, за идеями, за всевозможными способами тиражирования идей и т.д. В условиях жесткого контроля со стороны органов безопасности ни о каком Интернете, свободных информационных технологиях речи быть не могло. Существующая тогда система, не позволяла ответить на исторический вызов - подготовить условия для успешного постиндустриального развития страны. Но исторический вызов остался, и он стимулировал и перестройку и последующие реформы. Пафосом начала перестройки (вспомним 85-й год) был "догнать и перегнать, обновить технологии, сделать технологический рывок" Не получилось! Последующий сценарий реформ, начатых Горбачевым (демократизация и гласность), а затем продолженных либералами-реформаторами начала 90-х годов в экономике, сформировал экономическую ситуацию, которая в существенных чертах выражена в предложенной А.Р.Белоусовым модели. Обратите внимание на следующее обстоятельство. Наши реформаторы-либералы выдвинули основной тезис: главное - экономика. Все лежит в этой сфере. Все остальное не имеет значения. Были две основные идеи реформ. Первая - отпустить цены. Гайдар тогда говорил, что покупательная способность рубля была 12 копеек, а на остальные 88 товаров просто не было. Это были пустые деньги. Вот для того, чтобы деньги стали настоящими, и нужно было отпустить цены. И была иллюзия, что мы быстро придем к цивилизованному рынку. Я сам слышал, как выступал Бурбулис и говорил, что инфляция и связанные с нею трудности всего на полгода, а через полгода заработает рынок и все будет замечательно.

Вторая идея реформ начала 90-х - это обвальная приватизация. Идеология была такая: проведем приватизацию - придет хозяин. Как ни странно, наша интеллигенция часто на такие упрощенные идеи реагирует весьма некритично, я и сам думал, что общественная собственность неэффективна, потому что нет хозяина. Об этом все говорили, убеждая друг друга с телеэкранов и газетных страниц. Будет хозяин - будет эффективное производство, все заработает, повысится производительность труда. И только потом, когда осуществилась наша приватизация со всеми ее криминальными издержками, стали понимать, что хозяин-то - это же субъект исторический, он не просто где-то пребывал в нашей стране и ждал своего часа. Европа этого хозяина формировала в процессе духовной реформации, пройдя через религиозные войны, через обострения классовой борьбы, постепенно создавая правовую систему цивилизованного рынка. Хозяин - это особый а?ктор рынка, и его у нас в наличии-то не было. В наличии были люди, которые стояли у рычагов власти. Это были партийные и комсомольские работники, люди из партгосаппарата, директора - в общем те самые люди, которые распоряжались прежней экономикой и держали руки на кнопках всех ресурсов. Приватизация и произошла во многом в интересах этого слоя. Те кто были собственниками госсоциалистической собственности (по Джиласу), они ее и приватизировали. В старой системе социалистического распределения они вроде пользовались всем. Однако по наследству детям это отдать было нельзя. Возможность это все взять и сделать своим - это и было искусом и личностным стимулом для многих представителей властной элиты.

Были еще и деятели теневой экономики, которая упорно расширяла свой ареал в условиях так называемого "развитого социализма". Они также активно включились в процесс приватизации, привнеся в него изрядную долю криминального духа. Все это во многом породило наблюдаемые нами особенности "российского первоначального накопления". Следует учитывать и то обстоятельство, что приватизация проходила в условиях ослабленного государства, отсутствия нормальной системы контроля за соблюдением даже тех мягких правил, которые декларировались принятыми законами. В этих условиях преимущества получал не рачительный хозяин, а временщик, задачей которого было в короткий срок выкачать максимальную прибыль, любой ценой, даже разрушая производство. А полученный капитал этот временщик вовсе не собирался инвестировать в свое производство, а размещал в надежных западных банках. Как в народе говорится, - "схапал побольше, и с деньгами за бугор".

Хочу зафиксировать следующую мысль. Экономические реформы у нас были ориентированы на принципы свободного рынка в духе чикагской школы. На них и ориентировались наши теоретики-реформаторы начала 90-х, поставленные Ельциным во главе государства для проведения экономических реформ. Напомню основные идеи чикагской школы. Это - идея рынка, где субъект, ценит индивидуальную свободу превыше всего. Он действует в едином правовом пространстве, где законы для всех одинаково соблюдаются, действует расчетливо-рационально, следит не только за конъюнктурой, но и за завтрашним-послезавтрашним днем, чтобы не потерять своего потребителя, и следовательно, ему нет смысла воровать десять долларов, если завтра у него будет десять тысяч. Это субъект, который добивается личного успеха, и его личный успех совпадает с идеалом роста производства. Видимо, все согласны с тем, что такого рода субъект - актор рынка имеет определенные ценностные ориентации. Он ценит индивидуальную свободу выше коллективной свободы, индивидуальная свобода у него сопряжена с ответственностью, основой его действия является рациональный выбор. Такая система ценностей в западной культуре складывалась исторически. Но в России она в общем-то никогда не была укоренена. У нас всегда свобода коллективная ценилась выше свободы индивидуальной, как в далекие царские времена, так и при советской власти. Достоевский и Владимир Соловьев в свое время писали, что быть русским, значит быть все-человеком, жаждать планетарного братства людей, что наш идеал свободы означает свободу для всех, что индивидуальной свободы для русского человека мало, надо, чтобы все были свободными. Отсюда и идеи анархизма, которые так процветали на нашей почве. Короче, за этим стоит определенный тип традиционалистской общинной культуры. Характерно, что сталинизм достаточно хорошо чувствовал эти традиции и использовал их. Но сразу сделать так, чтобы индивидуальная свобода совпала с ответственностью при снижении упровня социального контроля - это была иллюзия наших либералов-рыночников.

Далее, единого правового поля у нас тоже никогда не было. У людей до сих пор превалирует патерналистское сознание: "вот придет батюшка-царь и всех рассудит". Когда у нас говорят "державность", имеется в виду сильная власть, во главе которой Божий помазанник, а он выше всяких законов. И в народе, который жил в этом бесправии, сложились пословицы - "с сильным не судись, с богатым не рядись", "закон, что дышло..." и т. д. Это выражало народное сознание, его отношение к закону и праву. Жизнь в этом бесправии регулировалось идеалом справедливости. Справедливость ценилась выше права и часто ему противопоставлялось. Идеалом жизни было жить по правде, по справедливости, а вовсе не по закону, который чаще всего несправедлив.

И последнее, относительно рациональности. Нормы рационального поведения в нашей культуре были развиты слабо. Еще Ключевский писал: что Россия - зона неустойчивого земледелия, где урожай может быть , а может и не быть, зона набегов, где опасно постоянно накапливать какое-то богатство - отнять могут всегда. Отсюда и формула - "живем на авось". Если для немца Dasein - "здесь-теперь бытие" - это высшая ценность, то в нашем языке, если использовать древнерусский его вариант, эквивалентом "здесь-теперь бытия" будет словосочетание "а во есьм". "Авось" просвечивает здесь довольно отчетливо. Отсюда, конечно, не следует вывод о некоем изначальном иррационализме русского сознания. В стабильных условиях, при наличии общих правил игры, наши люди действуют вполне рационально. Кстати, это не такая уж плохая штука "авось", если ты живешь в неустойчивом мире. В ситуации бифуркации, неустойчивого состояния системы, такого рода вероятностное поведение неизбежно и даже необходимо для выживания. Тут можно и рискнуть, а можно и подождать, - это уж каждый сам себе решает, как тут быть. Но рационально просчитывать свои действия в этих условиях трудно, а подчас и просто невозможно.

Все эти наши ментальности, наши ценности, традиции, конечно не вписывались в нормативы "чикагской школы". Поэтому когда стали проводить реформы, получили совершенно не то, что хотели, а все получилось наоборот, не так как задумали. Идеальная теоретическая модель не состыковывалась с реальными условиями, в которых ее применяли. В результате наши реформы последнего десятилетия не стали адекватным ответом на исторический вызов - создать предпосылки постиндустриального развития страны. Никаких продвижений в этом направлении у нас пока не наблюдается, и судя по тому, о чем говорил Андрей Рэмович, согласно продемонстрированной им модели, не может произойти. С учетом обостряющегося исторического вызова я вижу три возможных сценария будущего развития.

Первый связан с крайне нежелательными тенденциями утраты интеллектуального и культурного потенциала страны, превращения ее в сырьевую базу и источник дешевой рабочей силы для развитых стран Запада и Востока. В экономическом плане это может привести к фактическому уничтожению многообразия собственных наукоемких производств, к однобокому гипертрофированному развитию топливно-энергетического и сырьевого комплексов, постоянному оттоку капиталов за рубеж, росту начального долга и финансовой зависимости страны от транснациональных компаний и банков. В политической и социальной сфере - это доминирование компрадорской буржуазии, ее прямая или теневая власть, дальнейшая дифференциация доходов, низкооплачиваемый труд. В духовной - ориентация на приоритет "зарубежных ценностей" и западной массовой культуры, усиления, с одной стороны, экстремистского национализма, а, с другой, утраты чувства национального достоинства и формирования комплекса национальной неполноценности.

Второй сценарий выглядит более привлекательным. Он связан с реализацией идеалов потребительского общества и формированием относительно высокого уровня потребления, (хотя скорее всего, более низкого, чем в сегодняшних странах "семерки"). В наше время этот идеал представляется желательным для подавляющего большинства российского населения. Этот сценарий нельзя считать маловероятным, учитывая ресурсы и потенциальные возможности страны. В его рамках возможны различные варианты: от развития с высокой степенью экономической и политической интеграции страны до развития, сопровождающегося дифференциацией единого пространства на зоны различного уровня жизни, тяготеющего к экономическим связям в меньшей степени друг с другом, а в большей - с зарубежными странами евроатлантического (европейская часть), и тихоокеанского (Сибирь, Дальний Восток) регионов. В последнем случае возможна трансформация России в конфедерацию самостоятельных регионов-республик.

Но во всех вариантах этого сценария страна будет тяготеть к воспроизводству экономического и социального развития Запада второй половины XX в., повторяя его в XXI в., тогда как другие страны уже будут реализовывать иные стратегии цивилизационного развития, формируя основы посттехногенной цивилизации. В таком случае Россия утратит статус страны, которая существенно влияет на мировые процессы, оставаясь во втором или третьем эшелоне движения к новому циклу цивилизационного развития человечества.

Наконец, третий сценарий связан с поиском устойчивого движения к информационному обществу как началу постиндустриальной цивилизации. Он предполагает выработку новой стратегии российских реформ, смену идеалов потребительского общества на систему ценностей, утверждающую престиж духовной и интеллектуальной сферы, развития культуры, науки, технологическую революцию, связанную с внедрением наукоемких, энерго- и ресурсосберегающих технологий, развития информационных технологий и т.д.

Стратегия реформ, если их рассматривать не в сегодняшней наличной ситуации, а с учетом исторической перспективы, должна ориентироваться именно на этот, наиболее благоприятный, но и наиболее трудно реализуемый сценарий.

Важными условиями его реализации является учет стереотипов и архетипов российского менталитета как своеобразного культурно-генетического кода Российской цивилизации и их возможностей трансформироваться в систему ценностей, необходимых для успешного постиндустриального развития.

Конечно, последний сценарий задает лишь самые общие контуры стратегии будущих российских реформ. Нужно отдавать себе отчет, что выбранный нами ранее путь создал весьма неблагоприятные условия для реализации этой стратегии. Но именно ее нужно иметь в виду при поисках тактических решений.

Не знаю, как у кого, а у меня первый доклад снял тяжесть с души. Я думаю, что докладчик совершенно ответственно все время говорил "мы, мы, мы". Вот теперь я вижу хотя бы одного человека, который открыто признает, что он во всем имевшем место участвовал и разделяет ответственность за результаты содеянного. Уже как-то легче, более-менее предметно. А так я думал - откуда это все на нас свалилось? Итак, "мы" - это докладчик и еще кто-то из его подельников, единомышленников. Интересно, кто?

Ну, а теперь ответ прямо на вопрос "возможны ли у нас реформы хозяйственного характера, разумеется, благодетельные реформы?". Мой ответ - ни под каким видом и ни в коем случае. Это первая часть. А вторая - слава Богу, конечно, что невозможны.

Почему они невозможны? Невозможны потому, что нечего реформировать. Когда один доктор теологии приколотил 95 тезисов к дверям одной церкви и после этого грянула Реформация, - этот доктор теологии полагал, что он ничего не преображает; он лишь восстанавливает то хорошее, что когда-то было. Реформа - это восстановление, не преформа, то есть преображение чего-то, а реформа. У нас восстанавливать нечего, потому что хорошего ничего пока не было. А то, что мы сейчас считаем хорошим с разными оговорками, то есть здоровая, уравновешенная хозяйственная система, - этого у нас не было никогда. Стало быть в этом смысле, метафизически, реформа у нас не состоялась, не могла состоятся, и никогда не состоится. Во-вторых, когда говорят "реформа", то думают при этом по-русски, а именно, полагают, что взойдет такой-то человек куда-нибудь на высокий холм, высоту надокрестную, оглядит все орлиным взором, созовет сподвижников, и они начнут все тут же переделывать-перелопачивать. То есть найдется группа людей, которая, сконцентрировав, собравши волю в кулак, всех остальных подвигнет на благодетельные хозяйственные подвиги. Таких людей у нас тоже нет. Сейчас из питерского песка извлекли головку какого-то "гадкого страусенка" и внимательно к нему присматриваются, ждут, что он совершит всевозможные чудеса. Но я думаю, что этот страус из той породы, который не несет яйца, а который яйца долбит. И поэтому и здесь нечего ждать. Может быть, найдется какая-то большая группа генераторов идей, которые все правильно сделают?

Недавно выступал по телевизору господин, если не ошибаюсь, по фамилии Явлинский, но я могу, конечно, и ошибиться. Очень он жалуется на новые власти, которые собираются увеличить социальные платы. И правильно, страна у нас, конечно, заелась, об этом и докладчик сейчас говорил, мол не по средствам живут люди, окоротить бы немножко надо. Я подумал в этой связи, что если люди, которых довели до состояния, можно сказать, форменного полураспада, - этих людей еще хоть чуть-чуть не подкормить, - то для кого тогда вообще все это делается? Кто ещё что-либо в этой стране это будет делать? Вот хотелось бы взять этого человека, по-моему, Явлинского, потрясти по-дружески часа четыре и спросить: "а люди-то, люди-то, сукин ты сын, им-то что от этого всего будет"? Если все это так устроено, если все делается ради процентов каких-то, ради баланса между производством и потреблением, сырьем всяким, если все делается макроэкономически, то для конкретного человека ничего никогда сделано не будет. Российские "макроэкономисты" - это всего лишь навсего метабухгалтеры, они манипулируют цифрами, и за цифрами для них ничего больше нет. Но никто же не говорит, что, скажем, все в мире электронов происходит по уравнениям Шредингера. Все происходит по внутренним законам, уравнения Шредингера лишь вредное их отражение. Все макроэкономические заклинания, это не более, чем заклинания. Тем более, что на самом деле мир живет по хозяйственным законам, которые, на самом деле, вполне рациональны с точки зрения прежних хозяйственных моделей. Например, большая часть успешных стран, огромную часть своего успешного хозяйственного развития проходят под знаком непрерывно растущего государственного долга. Это выглядит так, как бы общество, хозяйственный организм все время проедает больше, чем накапливает. Это, конечно, с точки зрения классической философии, богатство выглядит как мотовство и транжирство. С точки зрения такой хозяйственной философии до сих пор непонятно, как можно было, следуя рекомендациям Дж. Кейнса, например, обустраивать хозяйственные работы, не производя всякого благодетельного общественного продукта, который бы превышал расходы общественного продукта, добиваться общественного благосостояния. Никакой наличной теории, объясняющей такое существование совокупного хозяйственного тела, его благодетельную перегретость. Хозяйственные тела, особенно мировое хозяйственное тело достигло такой гигантской массы, что выделяемая энергия никак не объяснима с точки зрения наличных теорий выделения этой энергии тепла. Тем не менее, человечество обогревается. Стало быть, эти расчеты насчет того, что не надо, скажем, расходовать больше, чем накапливаешь, нужно производить столько-то, нужно уравновешивать ресурсы, эти все теории в чем-то глубоко ошибочны. Стало быть, нету и теории, которая бы подпитывала талантливых людей-реформаторов, буде бы они нашлись. Так что же делать? А ответ у меня на это дело русский. Мне и бабушка несколько раз в своей жизни это подсказывала, и я считаю правильно подсказывала. А ничего не делать! Спускать штаны и бегать, как говорится. Не нужно заниматься никакими реформами. Не нужно увлекать себя какими-то макроэкономическими шевелениями, не нужно заботиться о пяти, или о двух, или о семи процентах. Не нужно внушать себе мысль о том, что можно действительно в нужном направлении сдвинуть эту гигантскую систему. Она будет жить и она будет увлекать людей. В этом смысле делать ничего не надо, я не сомневаюсь. Разумеется, найдется всегда много людей, желающих командовать "грянь, едрена мать", когда молния только что блеснула. Но на самом деле это псевдокоманда, это псевдоуправление.

Нужно идти снизу. Я уже говорил как-то о том, что расширение спроса, ставка на бедные деньги, это необходимость. И эта необходимость как бы вычеркивает из расклада необходимость и возможность манипулирования финансовыми средствами, на чем строится вся без исключения реформистская, скажем так, программистика. Когда в больших странах типа Японии попытались, руководствуясь старым здравым смыслом, не трогая вещественных процессов хозяйства, заняться манипуляциями деньгами, они получили то, что они получили несколько лет назад, вспомните пресловутый азиатский кризис.

Нам сегодня дают кредиты на уплату нашего собственного долга. А если деньги будут давать, например, инвестиционно, под строгим условием, что они будут расходоваться на создание производств? Ведь об этом даже и разговора нет у людей, которые подпитывают идеями тех, кто сейчас вроде бы как бы стоит у власти. Между тем, реальная деятельность, связанная с перемещением производств и с перемещением вещественной массы, это единственная деятельность, которая спасительна в условиях реального хозяйства. Говорить при этом, что, скажем, порог потребления в $ 15 тысяч на человека - это недостижимый порог, мне кажется, этого говорить не следует, преждевременно говорить. Совокупный месячный национальный доход на душу населения Великобритании 19,9 тысячи фунтов стерлингов. Умножте на 1,7, чтобы получить, сколько это в долларах. То есть совокупное производство на самом деле гигантское. А то, что говорят как о недостижимом у нас, это на самом деле не есть предел достижимого. Стало быть, речь идет о том, что нужно делать ставку как раз на зону рискованного хозяйственного поступка, тем более в нашей стране, где, как мне правильно напомнили, у нас все сельское хозяйство - это зона рискованного земледелия, кажется так было сказано. Я могу сказать, что при этом, разумеется, ставится вопрос так называемого, хозяйственного дирижизма. Но мне кажется, что этот вопрос снимается тем, что в мире не остается, даже имея в виду Соединенные Штаты, самостоятельных хозяйственных субъектов. В этом смысле потеря хозяйственного суверенитета - вещь неизбежная.

И как это будет происходить? - это будет, скорее всего, происходить как постепенное втягивание, а не рассасывание, втягивание людей, которые работают и которые потребляют в единый хозяйственный мировой производительно-потребляющий организм. Разумеется, от этого хуже будет только тем, кто хотели бы обнести все загородкой и в этой загородке цвесть и пахнуть и всеми править. Но я думаю, что это только мечта, это мечта гадких страусят, которым, я думаю, все-таки не дадут поклевать достаточно яиц, столько, сколько бы они хотели. Я на это надеюсь.

Я хотел бы поставить проблему шире, в глобальном масштабе. Сейчас возникла довольно оригинальная ситуация. В прошлом году все крупные катаклизмы заканчивались глобальным международным соглашением. Напомню: тридцатилетняя война - Вестфальским миром в середине 17-го века; революционные наполеоновские войны - Немецким конгрессом 1814-15 годов; соответственно, Первая мировая война - Версальско-вашингтонским соглашением 1919-22 годов; Вторая мировая война - Ялтинской, или, точнее Ялтинско-хельсинкской системой, 45-75 гг., когда даже спустя тридцать лет после окончания Второй мировой войны еще раз были подтверждены сложившиеся границы.

Ныне никакого нового глобального соглашения, похожего на ялтинско-потсдамско-хельсинкское или, тем более, версальское, не заключено, что открывает простор для пересмотра каких угодно границ. Восточная часть рухнула - мировая соцсистема, СЭВ, Варшавский договор, СССР, - ничего не осталось, сплошь новые государства. Это выгодно прежде всего Соединенным Штатам Америки. На бумаге сохранена система биполярного мира, но одного партнера нет, есть только США, которые сохранили НАТО, и события на Балканах, в Сербии и Косово достаточно ясно показали, во имя чего это делается. Они сохранили всю свою прежнюю инфраструктуру. Заметьте, американцы не ликвидировали ни одной военно-морской базы, - ни одной с момента создания НАТО в 1949 году. Хотя, казалось бы, противника больше нет. Но не это самое главное: они сохранили доллар как основную валюту мира.

О том, что это дутая валюта, давно пишут, например, в интересной книге Пауля Фрица "Неминуемый крах доллара". В ней сказано, что 80% американских долларов находится за границей, в том числе и у нас. Реальная цена стодолларовой бумажки - 17 центов, и мы платим за 100 долларов сейчас около двух тысяч восемьсот - двух тысяч девятьсот. С 1944 года, когда Рузвельт и Черчилль в Брэттон-Вуде договорились считать доллар эталоном расчета, резервной валютой, почти ничего не изменилось, американцы до сих пор цепляются за это, не отдавая себе отчета в том, что они ставят под угрозу всю экономику мира. Не случайно в Конгрессе США работает сейчас специальная комиссия, которая пытается найти выход из ситуации гигантской инфляции, когда в мире скопилось в 25 раз больше денег, чем товаров. Подумайте, что произойдет с мировой экономикой, когда однажды откажутся признать доллары, которые находятся за границей, а там их, напомню, 80% от общего числа долларовой массы. Мы сидим на долларовой игле! Кому это выгодно? Это выгодно тем, кто вывозит сырье, кто наживается на бегстве капитала. Но представьте себе на секунду, что все это рухнуло. И что будут делать господа березовские и все остальные абрамовичи и мамуты с теми долларами, которые находятся в Европе? Здесь и встает вопрос: что нас ждет и что делать?

В выступлении Вячеслава Семеновича прозвучало три варианта возможного развития событий. Я бы их сузил до двух - плохой и очень плохой.

Плохой. Это - медленная стагнация, которая ведет к дезинтеграции России. Процесс дезинтеграции будет идти до мирового дефолта доллара, и тогда каждый спасайся как может, и все.

Что собирается сделать Путин? Мой личный прогноз. Лозунг он дал: "Мочить в сортире". Мочить кого? Он собирается усиливать государственную линию. Уже сейчас расставляются соответствующие кадры, в основном из спецслужб. Условно говоря, он пойдет путем Пиночета. Это приведет к изоляции Российской Федерации от Запада, в особенности, если доллар начнет качаться. То есть мы снова укроемся в своих необъятных пространствах. Это будет вариант не Сталина, а скорее вариант Николая Первого (вы помните, как и для чего он расширил колею железной дороги по сравнению с западными стандартами), период какой-то паузы для того, чтобы навести порядок внутри. Думаю, что возможен пересмотр итогов приватизации, а также тенденции усиления государственных регуляторов, восстановления каких-то планирующих органов. Вместе с появлением "Единства" мы вернемся вспять к принципу "народ и партия едины". Так что никакой демократии западного типа с честной конкуренцией и полемикой партий, цивильной политической борьбой - ничего этого у нас нет и быть не может. Все это можно виртуально смоделировать на телеэкране, нанять Павловского, Доренко, Киселева, которые и изобразят все в лучшем виде, заменяя и профанируя демократию политической дискотекой для политических недоумков.

По большому счету, для того, чтобы понять, что у нас происходит, надо усвоить одну простую вещь: у нас западные методологии не работают в принципе - ни веберовская методология и его же теория рационального действия, ни социально-феноменологическая концепция понимания, и т.д. Почему так происходит? Потому что все они выражают ментальность модернистского сознания.

В России архетип восприятия социальной реальности очень сложный. Это причудливый конгломерат реликтов традиционалистского сознания, "недомодерна", который в значительной мере и есть традиционализм. Что такое "моральный кодекс строителей коммунизма"? Это некая мораль традиционного общества, выраженная другими словами. И постмодерн! Понимаете, у нас получается так, что не только бизнесмены или, скажем, деятели большой политики, не говоря уже о рядовом акторе экономического процесса, не действуют сообразно обстоятельствам, и не соизмеряют цели со средствами. Вот Валентина Гавриловна любит говорить, что люди сами по себе не плохи и не хороши, а они таковы, каковы обстоятельства. Я думаю, что применительно к России это не совсем так. У нас нет твердо установленных образцов социального восприятия. Поэтому, когда Бурдье говорит, что в современном постиндустриальном обществе борьба идет скорее за стиль легитимной перцепции, то есть за то, чтобы насадить определенное видение социальной реальности, - то у нас нет даже этого. Я не вижу конкуренции больших идей, идей стратегического масштаба. У нас ничего этого нет. И тем не менее, как ни парадоксально, я оптимистично смотрю на нашу ситуацию, несмотря на то, что только что сказал здесь профессор Сироткин.

Мой оптимизм основан на том, что структуры традиционалистского сознания, на которые опирались в свое время большевики, проводя послеоктябрьскую модернизацию - индустриализацию, коллективизацию и так далее, образуют куда более прочный сплав с сознанием постмодерна. Что такое культура постмодерна? Это ощущение усталости от модерна, который, безусловно, культурно-антропологически агрессивен и навязывает человеку свои ритмы. Функционирование техники ломает человеческие биоритмы, происходит обеднение социально-культурного многообразия. И потом, Запад устал от социальных и культурных технологий модерна. Это ощущение усталости от модерна реализовывается путем устремления назад, в архаику. Ну не совсем в архаику, но, во всяком случае, в стремление восстановить многие утраченные ценности, свойственные традиционному обществу. Это момент, который у нас в литературе получил название "постмодернизация". У меня такое ощущение, что, не решив задач модернизации, мы в некотором смысле ближе к современности, чем страны - первые эшелоны модернизации. А они сейчас пытаются восстановить то, что у нас еще живо. Они реанимируют то, что у нас еще живет, - идеалы социальной справедливости, коллективизма, взаимопомощи и т.д. Когда шведы говорят, что они двадцать лет учились у нас сильной социальной политике, а мы вдруг взяли и отбросили сами себя на два века назад и догоняем Запад начала 18-го века; или, когда англичане празднуют тридцатилетие системы бесплатного медицинского обслуживания, тоже ссылаясь на наш опыт, я испытываю оптимизм. Я думаю, что сплав постмодернистского сознания с традиционалистскими менталитетом образует весьма прочный сплав, который выведет нас, выражаясь языком синергетики, на устойчивый аттрактор развития. Я не знаю, как исходя из предложенных сценариев, что и каким образом надо конкретно сделать, чтобы восстановить, скажем, трудолюбие или стимулы к труду, сохранить страну, народ, культуру. Конкретных рецептов, я думаю, сейчас никто из нас не даст. Но я думаю, что у нас есть все основания надеяться, что это сделать возможно, потому что у нас, повторяю, еще живо то, к чему Запад сейчас стремится, пытаясь воскресить свое прошлое. У Запада не получается, получается уродливая карикатура, - это падение в неоархаику, неокочевничество, неотрайболизм. А у нас это все живет и мы можем осуществить задачи постмодернизации, минуя этот этап модерна, где мы всегда будем страной, догоняющей модернизацию и мы всегда будем бежать в хвосте у развитых западных стран. И я думаю, что задача на сегодня - найти такие модели, в которых устойчивое развитие могло бы быть синтезировано с этими ценностями постиндустриализации, учитывая то, что все эти предпосылки для них горячо желаемое, а у нас - наличное. И в этом смысле я оптимист.

Ощущение, что мы заблудились, характерно для нашего национального сознания на протяжении нескольких десятилетий. Это ощущение становится достоянием все более и более широких масс, и процесс этот идет непрерывно. Поэтому я согласен с господином Царевым, когда он призывает не увлекаться процентами. Он прав по той простой причине, что экономические измерители на самом деле, как должны понимать все экономисты, измеряют некую виртуальную реальность, а совсем не ту, в которой мы живем. И те, кто внимательно присматриваются к этой действительной реальности, прекрасно понимают отличие ее от виртуальной реальности. Многое из того, что сегодня здесь в чисто экономическом анализе было сказано, с моей точки зрения должно быть отнесено именно к области виртуальной реальности. Скажем, тезис о том, что достижение социокультурной идентичности может быть достигнуто только на базе повышения уровня жизни. Между тем, в истории можно без всякого труда найти примеры, которые свидетельствуют о прямо противоположном - о том, что общность достигала своей социокультурной идентичности в период кризиса, а не монотонного, хорошо обеспеченного и сытого существования. Эти мои слова ни в коем случае не нужно трактовать так, что нужно стремиться к маргинализации и к углублению кризиса для того, чтобы население обрело свою идентичность. Избави Бог, мы и так уже прошли все уровни, которые априорно обозначались как уровни дна. Мы их безусловно прошли. Но и так однозначно связывать обретение социокультурной идентичности с устойчивым пятипроцентным ростом - тоже не надо. Или, например, тезис о русской общине, который для меня миф, и притом очень вредный. Мы ведь все время только и демонстрируем свою полную неспособность к самоорганизации и самоуправлению на уровне общины. Так что мы имеем в виду, выдвигая ее как какую-то вневременную национальную ценность? Мне, например, это непонятно. В странах, где об этой самой общинности и речи никогда не заходило, прекрасно научились управляться с проблемами, которые на уровне общины как раз и возникают. Может быть, я несколько приземляю проблематику, но согласитесь, что этот вопрос существует.

Вообще все правильные слова и понятия, например, все рассуждения о справедливости, хороши для какого-то виртуального пространства, в котором отсутствуют внешние ограничения. Как только вы вводите внешние ограничения, все рассуждения о справедливости летят к черту, и никак не ближе. Сошлюсь на конкретный пример. Махатма Ганди, после обретения Индией независимости, отвечая на вопрос какого-то дурного корреспондента, высказал очень глубокую мысль. Вопрос был такой: вот теперь Индия обрела независимость, так сколько лет понадобится, чтобы независимая Индия достигла уровня благосостояния в метрополии, т.е. в Великобритании? Ответ был такой: для того, чтобы достичь своего уровня благосостояния, Великобритании понадобилось ограбить полпланеты. Сколько же планет должна ограбить Индия с ее населением для того, чтобы подняться до этого уровня? Это 47-й год! Вот пример удивительного прозрения. Но это прозрение как то остается вне поля зрения тех, кто занимается реальной экономикой.

Профессор Сироткин свое выступление начал с того, что мы попали в "долларовый капкан", что доллар неизбежно должен рухнуть и что из этого должно произойти. Я прекрасно знаю о том, что как только на каком-нибудь форуме произносятся слова о неизбежном падении доллара, сразу находятся люди, которые начинают старательно доказывать, что доллар вечен, и он не упадет никогда. Но вечного ничего нет. Я думаю, Бреттон-Вудские соглашения рухнут в довольно близком будущем. Что с нами может произойти после этого - достаточно серьезный повод для создания сценарных разработок.

В вопросе связи между падением производства и падением потребления в России счет надо начинать не с 92-го года, а уж, по крайней мере, с 88-го. Объяснение здесь простое - наше производство представляло собой хорошо организованную систему мартышкиного труда. Это была мощная производственная система, которая работала не на потребление, а на что-то совсем другое. И разрушаться она начала еще с середины 80-х годов, прежде всего, в тех частях, которые с потреблением были связаны весьма косвенно. Известно, что сельское хозяйство в Советском Союзе жило исключительно благодаря бюджетным вливаниям, источником которых были нефтедоллары. Почему сельское хозяйство в годы перестройки постигла столь печальная судьба? Да очень просто - потому что нефтедолларов на сельское хозяйство стало катастрофически не хватать. Они направлялись в другие сферы. Поэтому рассматривать сельское хозяйство как источник для развития каких-то других секторов народного хозяйства неправомерно и просто бессмысленно.

Насчет того, что же у нас произошло с приватизацией и с либерализацией цен. У меня был такой незабываемый разговор с Егором Тимуровичем Гайдаром в самом конце октября 1991 года. Я приехал в Сосенки и получил приглашение в формируемое российское правительство. Я сказал, что прежде чем принять приглашение, я все-таки должен что-то услышать о программе этого правительства. Мне было сказано: либерализация цен как первый пункт. Я на это ответил, что, с моей точки зрения, либерализации цен должна предшествовать демонополизация, потому что отпущенные цены в условиях полностью монополизированной экономики приведут к дикому абсурду, и, во-вторых, безусловно, приватизация, но чрезвычайно аккуратная. К этому времени вышла уже у меня книжка, которая называлась "Бегство к рынку", где в частности было сказано, что раздача социалистической собственности народу никак не должна рассматриваться в качестве компенсации за пережитые им за семьдесят лет несчастья. И уж во всяком случае идея ваучеров не может быть положена в основу серьезной программы реформ. Я полагал, что приватизацию хорошо сделать нельзя, но сносно ее сделать все-таки можно через механизм, аналогичный аренде. Но аренда к 91-му году не оправдала себя благодаря дурному управлению арендными отношениями и т.д. Так вот, Егор Тимурович мне сказал: да, да, конечно, здесь совершенно ясно, демонополизация, во-первых, аккуратная приватизация, во-вторых, и только после этого либерализация цен. Я с этими доводами согласился, а 12 ноября на заседании нового правительства Российской Федерации было объявлено, что первым шагом, начиная с 1 января 1992 года, будет либерализация цен.

Долго и мучительно рассуждая на эти темы, я пришел к выводу, что это не было сделано по неведению. Я думаю, что главная цель была не допустить реставрации коммунизма. Такова была главная цель. И те, кто принимал это решение, вопреки всей социальной логике, кто настаивал на этом решении, они прекрасно понимали, к каким экономическим последствиям это может привести. Они, может быть, ошибались в сроках, в масштабах, в разных других параметрах, которые в тот момент можно было воспринимать в качестве количественных. Но они, безусловно, предполагали, что это приведет к весьма болезненным последствиям. Но другого способа предотвратить реставрацию они не видели, и поэтому пошли на этот шаг. Масштабы и последствия того, что произошло, оказались, конечно, гораздо глубже, что Вячеслав Семенович заметил и отметил абсолютно точно. Ведь ясно было, что субъект рынка не может возникнуть по приказу Президента Российской Федерации. Субъект рынка - это собирательное понятие, за которым стоят многие десятки тысяч активно действующих экономических агентов, акторов, как тут говорят.

Тезис о том, что состояние постмодерна может быть даже ближе нам, чем бесконечно рассуждающей об этом состоянии элите на современном Западе, воспроизводит старую нашу установочку "обогнать, не догоняя". Когда говорят, что "кривая вывезет", всегда предполагают, что все идут по кривой, а мы по хорде проскочим. Может быть, в этом и есть некая правда, которая позволит нам достичь социокультурной идентичности без пятипроцентного роста, но у нас шансов на это не очень много.

В первый сценарий Вячеслава Семеновича я не очень верю. Совсем не потому, что я оптимист. Я просто не верю в то, что мы можем представлять великий соблазн для остального мира даже в качестве сырьевого придатка. Так что можете считать это суперпессимизмом.

Об упованиях на научно-технический прогресс. Единственное, что научился делать научно-технический прогресс - справляться с дефицитом ресурсов. Не более того. На одном газе мы очень долго не проживем, это совершенно ясно. С газом начнет происходить то же самое, что происходит с нефтью уже двадцать лет. Я не знаю, через сколько лет это начнет происходить с газом. Все более и более намечается переход от невозобновимых к возобновимым источникам энергии.

В заключение я вернусь к тому, с чего начал. Ощущение того, что мы заблудились, давно уже нас не покидает. Но если рассматривать Россию в мировом контексте, то нужно признать, что заблудилась не только Россия в этом мире, но и мир весь заблудился. Весь контекст заблудился. Мы заблудились вовсе не в английском или французском парке. Заблудились-то мы на самом деле в совершенно дремучей мировой тайге. Рассуждения о хорошем и спокойном экономическом росте, в принципе, отжили свой век. Никакого экономического роста в конечном счете больше не будет. Только виртуальный рост возможен благодаря манипуляциям с экономическими измерителями. Реального роста быть не может, если иметь в виду валовой мировой продукт. Просто по той причине, что каждый процент этого роста приближает мир, и с очень высоким темпом, к экологической катастрофе.

Конечно, отдельные точки роста в этом мировом дремучем лесу не исключены, не исключено, что это будет и Россия, но пять процентов на протяжении пятнадцати лет нам не грозят. Я это абсолютно точно говорю, просто исходя из экономического анализа. Но каждый процент роста мирового продукта, я повторяю это еще раз, приближает человечество к экологической катастрофе.

Сначала по поводу цифр. Многие, не владеющие культурой экономического расчета, методами статистики, математического моделирования, пытаются генерировать некие суждения гуманитарного характера. Цифры им просто мешают и они будут говорить, что цифры плохие. К Виктору Ивановичу это, безусловно, отношения не имеет. Я принадлежу к школе, А.И.Анчишкина, которую продолжил В.Еременко, все мое воспитание в этой части построено на той мысли, что цифра - это не более, чем модель реального процесса. Если вы хотите работать с цифрами, вы должны прекрасно понимать, что они с той или иной достоверностью отражают реальный процесс. Отсюда столь высокая значимость балансовых методов, отсюда столь высокая значимость прогноза и так далее.

В советское время данные по балансу денежных доходов и расходов, которые полностью охватывают все показатели доходов, расходов, товарооборота и так далее, отличались от данных бюджетных обследований на 3-5%. А сейчас по некоторым показателям различие двукратное. Понятно, что эти различия статистическими способами преодолеть невозможно. Нужно разрабатывать модели с какими-то встроенными способами верификации результатов, чтобы преодолеть такие расхождения и неточности. Поэтому я не разделяю такого отношения к цифрам, просто с ними надо умеючи работать. Это первое.

И второе - что касается пятипроцентного роста. Я тоже считаю, что пятипроцентного роста достичь нам невозможно. Максимум, на что мы можем рассчитывать, это 3-4 процента. Но аргументации Виктора Ивановича я просто в данном случае не понимаю, потому что доля России в мировом хозяйстве совершенно микроскопическая, если мне память не изменяет, всего процентов пять, может быть три. И поэтому может быть любой рост, мировое хозяйство его просто не заметит в силу микроскопичности орбиты. Дело-то не в том, что мир так не может расти, дело все в том, что мы так расти не можем в силу определенных ограничений, о которых я говорил.

И последнее, очень кратко насчет уровня жизни и проблем идентичности. Дело все в том, что здесь связь, конечно, не столь проста, как пытался интерпретировать Виктор Иванович. Для меня проблема уровня жизни на самом деле это чисто конструктивная проблема. Дело все в том, что нам необходимо создать некий каркас устойчивости. Этот каркас устойчивости, на мой взгляд, - треугольник, одной вершиной которого является государство. Но вся штука состоит в том, почему нужно государство? Потому что иначе мы не можем обеспечить устойчивость собственности. Источником легитимности собственности, которая у нас сейчас есть, может быть на самом деле только государство. Но в рамках социального контракта, который у нас сейчас есть, просто в силу того, что у нас больше половины населения до сих пор живет в ожидании большего государственного патернализма, если мы не решим проблему уровня жизни, мы не сможем обеспечить общественную поддержку, общественный фундамент устойчивости государства. В этом смысле я рассматриваю уровень жизни как краеугольный камень идентичности. Достойная жизнь, личное достоинство, достоинство страны - вот почва для обретения идентичности, основанной на самоосознании и самоуважении.

Я хочу пояснить относительно первого сценария, который я обозначил. Дело в том, что когда я говорил о бытии России в качестве сырьевого придатка мирового рынка, я имел в виду следующее. Не мировой рынок востребует это от России, а просто мы пока ничего другого предложить-то и не можем. Что реально мы даем на мировой рынок? Газ, нефть, цветные металлы, лес. Это основная доля нашего экспорта. Это все сырье. И оружие. Вот что я имел в виду. Это та реальная тенденция, которая сейчас есть, и более того, я совершенно согласен с тем, что Виктор Иванович говорил, и отсюда следует, что этот сценарий, еще более худший, чем может показаться на первый взгляд, поскольку чем меньше мировой рынок будет нуждаться в этих ресурсов, тем более плачевным будет наше положение, если мы не сумеем как то развить высокие технологии. Так что тут у нас точка зрения скорее общая.

Мне кажется, Андрей Рэмович правильно зафиксировал нашу социальную ситуацию: надо накормить тех, кто недокормлен, и тогда, может быть, они задумаются о чем-то общенациональном, а не только о выживании, как сейчас. Но прав и Виктор Иванович считая, что каждый процент роста материального производства приближает мир в целом, и нас вместе с ним, к очень неприятным последствиям с точки зрения экологической сбалансированности.

Хотя, конечно, "задние всегда хочут того, что и передние", и очень многие страны пытаются выйти на дорогу ускоренного промышленного роста, реализовать этот сценарий всем не дано. Поэтому битва за вхождение в клуб развитых стран будет идти все более и более ожесточенно, потому что все туда ни за что не попадут. И более того, многие туда ни за что не попадут, а попадут единицы в лучшем случае, да и то, за счет того, что, может быть, кого-то удастся оттуда вытолкнуть. Для нас тогда остается достаточно узкий коридор возможностей для более или менее сносного существования. Очень узкий. Потому что следовать той хозяйственной инерции, которая сложилась, это значит продолжать идти по пути деградации экономики. Эта экономика будет, может быть, более экологически безопасна, но только за счет сокращения объемов производства, больше ни за счет чего. Просто за счет того, что мы будем производить меньше, а жить хуже. И то, что эта экономика будет, может быть, более экологически безопасной, не сделает нашу жизнь более качественной. Потому что мы будем жить более экологически безопасно, но будем иметь меньшую продолжительность жизни и все прочие, связанные с этим, прелести. Кладбищенская благодать как символ торжества экологизма. Кстати, первобытный человек жил в очень равновесном мире, но средняя продолжительность жизни у него составляла 20 с небольшим лет.

Что же делать в сложившейся ситуации? Форсировать промышленный рост - это значит в стратегическом смысле вступать на совершенно нерациональную, и даже тупиковую дорогу. Не форсировать промышленный рост - это значит постепенно ползти по той дороге деградации, по которой мы ползли до сих пор. Причем эта деградация началась, конечно, не в 91-м и не в 92-м году, она началась гораздо раньше. Но известные события ее пришпорили. Если в рамках инерции сложившейся системы воспроизводства, нас ничего хорошего не ожидает, то выход только один: рамки эти надо ломать, значит, совершать не реформы, а революцию. Потому что невозможно обойтись без крутой ломки отношений собственности, системы мотивации хозяйственной деятельности, системы государственного устройства, так как при нынешнем государственном аппарате никаких позитивных перемен ожидать не приходится. Безусловно, без технологической модернизации производства мы не сможем ни сократить ресурсоемкость производства, ни увеличить потребление, ни добиться каких бы то ни было других позитивных результатов. Для этого у нас нет источников накопления инвестиционных ресурсов. Откуда их взять? Ликвидировать отток капитала за рубеж путем контроля за этим оттоком вряд ли удастся. Можно сделать только одну вещь: не давать вообще аккумулировать средства, которые можно вывезти, тем субъектам, которые заинтересованы в вывозе. А еще лучше ликвидировать таких субъектов, заменить их другими. Когда мы говорим о замене социального субъекта, это вовсе не означает замену одних людей другими в физическом смысле. Потому что, например, многие лица, скажем, из нынешней администрации, весьма способные администраторы. Если их энергию канализировать в мирных целях, что называется, то они вполне могут выполнять полезные функции.

Вторая проблема. Для количественного наращивания потребления мы имеем очень устаревшую производственную базу. Если эту производственную базу использовать, как совершенно правильно заметил Андрей Рэмович, то мы будем производить неконкурентоспособную продукцию. Это правильно, но другой продукции мы сейчас производить не можем. Пока. И пока не можем, лучше будет производить эту, потому что она может войти во внутренний цикл расширенного воспроизводства. И внутри она будет пользоваться спросом. Но для этого нам нужна определенная и достаточно высокая степень автаркии и протекционистская защита внутреннего рынка. Придется пока заставить поработать эти изношенные, устаревшие, технически деградировавшие производственные фонды, и использовать возможности расширенного воспроизводства, которые они дают, для модернизации экономики. Разумеется, современные технологии при этом будут расти у нас в очень узких полосах, потому что внутренних возможностей для развития высокотехнологичного производства у нас очень мало. Следовательно, выход в этом отношении может быть найден только в иной комбинации мер и хозяйственных связей России. Единственный мыслимый для меня путь такой комбинации, - это комбинация нашего достаточно пока еще высокого образовательного потенциала, и определенных сохраняющихся еще остатков традиций в области фундаментальных научных исследований с промышленным потенциалом новых индустриальных стран.

Безусловно, мы можем обеспечить, только более низкий объем потребления, нежели современные высокоразвитые страны. Но, как ни парадоксально, при более низком объеме потребления мы можем обеспечивать более высокий его уровень. Каким образом? За счет двух факторов. Во-первых, за счет сокращения дифференциации потребления. Это сразу будет означать увеличение уровня потребления для значительной части населения и сокращение уровня потребления для незначительной части населения. Во-вторых, уровень потребления будет оцениваться самим потребителем по иным критериям, нежели его объем. Речь идет о вытеснении вечных потребностей постматериальными потребностями, в том числе и потребностями в экологической безопасности как одной из ключевых. И в этом плане есть возможность, все-таки, обойти Запад на кривой, не по объему перерабатываемых ресурсов, а как раз по достижению альтернативных целей.

Реализуема ли такая стратегия? Вот здесь я, к сожалению, выгляжу пессимистом. Хотя абстрактно я могу выстроить такую схему и такой прогноз, но в настоящее время я не вижу социального субъекта, который был бы способен эту стратегию реализовать. И как найти выход из этого противоречия, я пока не знаю.

Мне хотелось бы не согласиться с Царевым, который видит в Андрее Рэмовиче певца реформы. Его схема, конечно, упрощенная, причем настолько откровенно, что я просто поражена. Если мы зададимся вопросом, а где живут эти 50% населения, которые внизу ожидают государственного патернализма, то самый краткий способ ответить на него, это повернуть схему по часовой стрелке и поставить в самый низ вот эту обрабатывающую отрасль сельского хозяйства. Тогда получится полное тождество. Мои претензии к автору доклада состоят в том, что он не видит, что эти 50% уже никакой помощи от государства не ждут, а ждут лишь, чтобы их не грабили, чтобы выдавали зарплату, и не они являются единственным источником криминализации, а что криминализация живет в каждом этом слое, она сквозной продукт этих преобразований, которые, если говорить грубо, осуществились за счет народа. Я недовольна и тем, что брошенный тезис о центральной проблеме идентичности так и не получил развития. Мне кажется, в модели, представленной Вячеславом Семеновичем, это сделано более адекватно. С моей точки зрения, первая модель - это модель развития третьего мира, вторая модель - это наше возвращение во второй мир, в российский, советский, как бы догоняющий эту модернизацию. А третья модель - это модель нашего вхождения в первый мир. Но так ли мы свободны для того, чтобы планировать любое из возможных вхождений? Мне кажется, что вопрос о том, хотим ли мы быть третьим миром в плане нашей идентичности является основополагающим для решения всех вопросов. Есть такая теорема Томаса, в которой говорится, если нечто воспринято как реальное, то оно реально и в своих последствиях. Я берусь доказать, что рассмотрение СССР как третьего мира и привело к этому типу реформы.

Помните, мы говорили, Верхняя Вольта с ядерными ракетами, мы говорили, что мы ненормальная страна, что нормален Запад, в то время, как Запад составляет 10% мирового населения и является уникальным. Мы называли себя совками, лохами, мы подвергли уничтожению самоуважение населения. И к чему это привело? Какая все-таки экономика у нас возникла? Государственно регулируемая или рыночная, как нам представляли существующий расклад? Сейчас есть убедительнейшая работа, написанная сторонником реформы, но критиком того, как она проходила. Что мы получили эксполярную экономику, ту, которая не является ни государственно регулируемой, ни рыночной экономикой. Это неформальная, теневая, невидимая, и прочая, и прочая экономика, где существует, скорее, рефеодализация, натурализация, чем какой-то переход к этой "невидимой руке". (Под редакцией Шанина Теодора книжка.) Если использовать эту методологию, спросим "а какой у нас порядок?". Он у нас какой - тоталитарный или демократический? На мой взгляд, он не является ни тем, ни другим. У нас тоже существует, я называю его анархическим, эксполярный порядок с его тремя признаками: слабостью центральной власти, слабостью институтов, отсутствием коллективных представлений, то есть идентичности. Это не хаос, но порядок анархический, и мне кажется, если мы поставим вопрос "а какой мы построили капитализм?", то мы получим ответ, что мы построили автохтонный местный капитализм, где вместо свободы - воля, где вместо экономических интересов - страсть к наживе, где вместо некоммерциализации общественных отношений - бартер (Явлинский привел цифру: в 1991 году бартер был 4%, сейчас - 84%; какой бюджет? какие налоги?). И, конечно, впереди перспектива авторитарного режима, потому что из анархии демократия не вырастает. Почему она не вырастает? Потому что анархия приятна людям, которые живут без государства и желают жить без государства, и не хотят никакого государства - ни демократического, ни коммунистического. Следовательно, государство опирается на слои, которые только тому и рады, что могут (это средняя линия, это макросхема) жить без помощи этого государства. и когда я спорила с Макхоллом, есть такой специалист в Колумбийском университете, что нет у нас демократического порядка, у нас анархический порядок, он улыбнулся и сказал: но зато у вас не будет коммунизма.

Что произошло? Я десять лет была критиком этого режима, была против этой модели. Против той модели, где слой, осуществляющий реформу, удовлетворен функционированием капитала и не желает заботиться о социальной субстанции, которая есть. Мы накормим, наверное, страну, при всех трех моделях. Но хотим ли мы быть страной третьего мира? Вот Шанин, методология которого мне очень импонирует, совершенно непонятен мне, когда он пишет "мы то же самое, что Бразилия". Я работала в Турции, и там турецкий профессор мне говорил: у вас есть Лев Толстой, у нас нет, мы не сумеем потянуть так, как вы. В Париже мне сказал один человек в книжном магазине: "вот, мол, Покрова на Нерли много лучше, душевнее, чем Нотр-Дам де Пари". Я тоже изумилась. Один американский профессор, уж такой прагматик и холодный человек, сказал: "в душе каждого человека живет Алеша Карамазов". Израильский профессор сказал, что Россия в Израиль поставила такую образованную публику, что мы перестали быть страной Востока, мы стали западной страной. Почему же мы сбрасываем нашу культуру, которая нас отличает от Бразилии, науку 20-го века?

Я буду говорить не о государстве, потому что сегодняшнее государство показало, что оно защищает корпоративные или частные интересы, идя на все, что угодно. И я убедилась в этом, побывав на днях в Выборге, на целлюлозно-бумажном комбинате, где власть не побрезговала, причем руками спецназа "Тайфун" стрелять в рабочих, брать их в заложники и избивать, в том числе женщин, и бросать людей в работающие промышленные холодильники. Я буду говорить о рабочих, и могут ли они быть субъектом, носителем интереса российского социума как некоего целого.

События осени прошлого года остались почти незамеченными, а между тем рабочее движение, начиная с времен шахтерских протестов, переросло в новое качество. Оно перестало быть стихийно протестным, в чем я убедилась, побывав этой осенью на шести предприятиях нашей страны - в Рязани, Туле, Выборге, Питере и др. Рабочие показали, что прошедшие годы не прошли даром. Ответов на самые жгучие вопросы жизни, конечно, пока нет. Но некоторые контуры стали проявляться. Рабочие считаются с законом, по крайней мере, с уголовным, и, захватывая власть на предприятиях. Первым, что делали рабочие, создавали дружины. Не для того, чтобы охранять себя, а чтобы охранять оборудование. Например, в Выборге на металлическом заводе. Имея невыплату заработной платы за несколько месяцев, рабочие, взяв власть на предприятиях, требовали в первую очередь не заработной платы, а решали вопросы (как в Ясногорском машиностроительном заводе) долгов, т.е. кому они - предприятие - в первую очередь должны, внешним кредиторам, государству и так далее.

Почти никто из рабочих не состоит в партиях. При этом везде говорили почти одно и то же про Зюганова. Как же так, говорили они, мы защищаем идеологию Зюганова, а Зюганов ни в коей мере нас не поддерживает. Отделяя его от коммунистической идеи, они не считают Зюганова коммунистом.

Но при этих, казалось бы, чертах, уже не стихийно протестного движения, все еще очень сильно наследие прошлого. Периферия этого рабочего движения очень пассивна. Она делегирует свои права лидерам рабочего движения. Существует разрыв между лидерами, активом, и периферией рабочего коллектива. Появляется недоверие. Этим пользуются обычно криминальные структуры.

Этой осенью рабочие одержали целую серию побед на своих предприятиях. Это движение возникло не на просто экономическом интересе, на требованиях "дайте деньги", оно возникло из качественно иной потребности - "быть субъектом экономической политики, управления". Когда в Выборге избивали рабочих, их избивали за то, что они посягнули считать себя личностями, имеющими права и защищающими их. Вот этот новый интерес быть субъектом экономической политики и обеспечивает победу. Но эти победы начинает растаскиваться лидерами, партийными структурами. И не какими-нибудь, а претендующими быть рабочими, коммунистическими.

И теперь заключение. Что будет дальше с этим качественно новым альтернативным, а не просто протестным, - рабочим движением? Судьба, на мой взгляд, будет в моем представлении следующей. Либо их все-таки сомнут, перекупят... Деньги как универсальная технология политики, экономики, в том числе подавления рабочего движения, сыграют свое дело, и подорвут изнутри рабочее движение, и это уже происходит. Либо рабочие, продолжая сопротивление, научатся отстаивать свои интересы, и тогда будут уже использовать себя как товар на рынке труда. И тут же я подумала, не станет ли тогда это рабочее движение дополнительной опорой капитализации страны? И в то же время "Я не хочу быть товаром на рынке". Это уже протест против капитализации. Что будет дальше? Сумеет ли это движение опереться не на государство, - государство это враг, - они это осознают очень сильно, но опереться на общество, в том числе на нас? Не знаю.

Я очень сочувствую Андрею Рэмовичу в том плане, что его высокопрофессиональный и выверенный взгляд на сложнейшие проблемы российской экономики не находит должного понимания и соответствующего отклика в аудитории. Это отчасти объяснимо, поскольку в ней доминируют не экономисты. Но меня, честно говоря поразило выступление как раз экономиста, и в некотором роде даже правительственного экономиста. Речь идет о выступлении В.И.Данилова-Данильяна. Многое в его суждениях вызывает желание поспорить, но я хотел бы обратить внимание на одно обстоятельство. В чем суть эпизода разговора с Е.Гайдаром и его последующими действиями в качестве главы правительства? Гайдар, оказывается, вполне понимал, как и с чего надо начинать реформы, но сознательно пошел на концептуально неверный вариант, исходя из соображений обеспечения необратимости проводимых реформ. Если по простому, то его действия по отношению к стране, населению представляли собой экономические реквизиции и экзекуции, которые в пределе окончились расстрелом парламента в октябре 1993 года. Причем не надо сводить последний к сшибке двух ветвей власти, амбиций политических лидеров. Из политиков в данном случае почти никто не пострадал. А вот люди, которые вышли на защиту Верховного Совета, более того, на защиту своих интересов, своего гражданского достоинства, - получили по полному счету. Значит, власть сознательно шла на исключительные варианты экономического развития, деморализацию народа, деклассирование целых социальных групп и слоев, превращение людей в "рыночную пыль", исходя из весьма специфического понимания ею политической целесообразности. Такой безбрежный цинизм тех, кто претендует называться национальной элитой, впечатляет. Самое главное, что полезный эффект этих действий, помимо консервации ельцинизма, нулевой. Мы вот уже десять лет не можем расхлебать последствия разрушения экономики, деградации государства и общества.

И сегодня та же генерация политиков-либералов находится у кормила власти, определяет пути развития реформ, принимает далеко идущие решения. Греф-реформы по существу означают второй заход, вторую попытку радикальных реформ после того, как наметившийся было поворот после премьерства Е.М.Примакова в определенной степени стабилизировал экономику, кое-где создал возможности экономического роста. Вообще-то новая фаза реформ, собственно программа Г.Грефа требуют серьезного, обстоятельного обсуждения, более того, профессиональной экспертизы. Но самый дух его концепции, направленность экономической политики внушают изрядный скепсис в их результативности.

Я целиком и полностью поддерживаю мысль Андрея Рэмовича о том, что успешные реформы невозможны без обретения идентичности. Это вовсе не парение в философских эмпиреях. Это важнейший экономических вопрос, связанный с механизмами целеполагания и стратегического планирования, формированием новых мотивационных механизмов, структурирования системы интересов. Я осмелюсь утверждать, что национальная идентичность, национальный интерес и экономический успех органично и непосредственно взаимосвязаны. Нет и не будет экономического успеха там, где отсутствуют два первых компонента.

И два слова о глобализации. В восприятии глобализации, на мой взгляд, присутствует какой-то странный фатализм. Я думаю, надо развести понятия объективного процесса глобализации и той её парадигмы, платформы, на которой она сегодня целенаправленно и вполне регулируемо развивается под патронажем США и их геополитических партнеров. Да, это моноцентричная глобализация. Да, она, отражая интересы ведущих западных держав и транснациональных капиталов, стремится опрокинуть национальные и даже региональные (геополитические) границы. Но надо иметь в виду, что экономическое естество не терпит монопольного доминирования. И, объективно, полицентричная модель глобализации в большей степени соответствует как объективным реалиям мировой экономики, так и интересам государств и регионов, не входящих в "золотой миллиард". Для России очень важно самоопределиться, выработает ли она собственное видение своего места в происходящей глобализации, выстроит ли она соответствующие геостратегические концепции глобализации, за реализацию которых стоит побороться. В противном случае мы и дальше будем под руководством современных гегемонов монополярного мира ускоренным маршем выдвигаться на периферию современного мирового экономического порядка.

На мой взгляд, программа, которая была заложена в российском обществе, реализовалась к осени 98-го года. И дальнейшей перспективы российской социум как целое, как социальная культура и идентичность уже не имеет. То, что говорилось здесь в этой очень интересной дискуссии, да, собственно, и то, что сейчас вообще пишется в литературе, показывает существование трагического противоречия. С одной стороны, констатируется как факт, что те экономико-социальные связи, которые сейчас представляет собой российский социум, стагнируют, практически распадаются. Экономика России не экстраполируется, нет ни высокого благосостояния, ни пятипроцентного роста. Дело даже не в том, что процесс, который мы наблюдаем, можно рассматривать как трагедию. Идет процесс распада живой социальной ткани, который, слава Богу, еще не приобрел катастрофического характера, а могло бы быть и наоборот. Он идет постепенно. Та последняя программа, которая была реализована, закончилась крахом. Новой программы нет. С одной стороны, констатируется трагизм ситуации и в сфере материальной, и в сфере социальной. Что же касается сферы личностной, духовной, то выборы и все, что с ними сопряжено, показали прогрессирующий распад связей нравственных, личностных. Что же делать? Я думаю, все прогнозы, которые предлагаются, в том числе и здесь, не имеют перспективы. Для того, чтобы снять это противоречие между прогнозами, которые основываются на признании России как некоей целостности, нужно, видимо, отказаться от самого этого подхода. Надо найти мужество психологически себя перестроить и признать как факт, что Россия как некая социокультурная идентичность закончилась, что уже идут процессы ее распада. Все прогнозы то ли спасения, то ли просто оценки перспективы и, соответственно, возможного вмешательства должны исходить из этого. Нужно искать какие-то оптимальные пути и варианты, предлагать какие-то программы, которые позволяли бы с наименьшим трагизмом решать жизненные проблемы, но уже решать их не на уровне государственном, не общества как целого, не на уровне всей России, а на уровне той совокупности социумов, в которую она теперь постепенно преобразовывается.

Я бы здесь хотел затронуть еще один аспект и сюжет, который внушает определенный оптимизм. Я имею в виду процесс глобализации, который не был затронут. А здесь происходят важные и интересные вещи. Дело в том, что общество, социум, или социальная субстанция, если угодно, переживает метареволюцию. Дело в том, что концепция развития описывает не только развитые общества, но и развитие материи, материальной субстанции в целом. Было у нас вещество, вещество породило биологическую форму, причем есть определенное их соотношение. Биологическая форма включает в себя вещество в снятом виде, а сама становится средой биологической формы. Затем появляется социум, социальная субстанция, которая включает в себя биологическую форму в снятом виде, и она сама становится средой существования социума, социальной культуры. Сейчас происходит очередной переход от одного состояния субстанции к новому состоянию, и это уже вневременным существованием не описывается. Я имею в виду в данном случае информационную революцию. Информационная революция - это уже революция не социальная, это, если угодно, - суперглобальная революция. Что получается? Мы сейчас наблюдаем процесс генезиса, или генерации нового состояния субстанции. Причем социальная форма, мы об этом можем говорить уже сейчас, включается в снятом виде в этот новый способ бытия. А социум становится средой этого информационного поля. Стало быть, раз мы становимся средой, а человек перестает быть царем природы, видимо, уже это информационное поле и будет определять состояние социальной формы. Это произойдет уже в ближайшее время, поскольку здесь действует закон сходящейся прогрессии. Видимо, где-то в ближайшее время проблемы социальные в какой-то форме или в каком-то виде будут решаться таким глобальным способом.

Я хотел начать с неких ощущений по поводу распада. Честно говоря, ту картину, которую нарисовали некоторые дискуссанты, - она конечно, достаточно мрачная, и в этом смысле я прекрасно понимаю, что те сценарии, которые, действительно, сейчас просматриваются, они, в каком-то смысле тупиковые. Но я должен сказать, что лично у меня не возникает ощущения того, что мы живем сейчас в состоянии распада и, тем более, что все безнадежно и пессимистически черно. Во-первых, я должен сказать, что мне просто по роду деятельности приходится довольно много общаться с директорами. И буквально в последний год я замечаю колоссальный перелом настроения. Если раньше, скажем, до 98-го года, я просто с уважением смотрел на этих людей, потому что у нас очень многие директора сохранили ментальность советских директоров в лучшем смысле. Директор, это что-то вроде старейшины в африканской деревне, который отвечает за все. И в очень сложных условиях, я массу примеров могу привести, когда, скажем, ему там уже отключают тепло за неуплату, уже грозят электроэнергию отключить и так далее, но он все равно пытается какие-то схемы рисовать, барахтается, борется, и в конце концов как-то выживает. На самом деле, сейчас таких, на мой взгляд, большинство. Это люди (те, кто уже окончательно социально вымирал, ни на что не был способен, они ушли с арены где-то в период до 94-95-го года). Так вот сейчас эти люди демонстрируют оптимизм.

Второй момент, который меня несколько настраивает на оптимистический лад, это то, что за последний год обнаружилась новая генерация предпринимателей, которые ориентированы на внутренний рынок. Это люди, которые раньше были скрыты, зажаты олигархами. Это как раз тот слой предпринимателей, который совершенно искренне заинтересован в повышении уровня жизни. И, с другой стороны, это совершенно по западному ориентированные, без всяких сантиментов люди, которые знают как делать, что делать и с кем делать.

И третий момент - это то, что адаптационный запас, слава Богу, у нашего населения совершенно колоссален. Я считаю, что только благодаря наличию таких больших адаптационных возможностей и, если угодно, благотерпению, мы вообще пережили 98-й год. Я прекрасно помню осень 98-го года, у меня было ощущение того, что всё, "кранты". Мне тогда один хороший человек из аппарата власти сказал, что, слава Богу, что население не понимает, что происходит. И тем не менее, из этой ситуации мы каким-то чудом вышли, и вышли на восьмипроцентный рост, который - Виктор Иванович, конечно, не поверит, -тем не менее, действительно состоялся в прошлом году. И поэтому, если говорить о распаде, то, с одной стороны, конечно, есть мертвая социальная ткань, налицо распад социальных структур, но, с другой стороны, очевидно и то, что возникают новые структуры, которые довольно социально конструктивны, экономически активны и исторически жизнеспособны.

Теперь что касается субъекта. На мой взгляд, появление субъектности, по крайней мере, в обозримом будущем, упирается в решение двух задач. Это, первое, преодоление разрыва между властью и обществом. И преодоление внутреннего конфликта внутри элиты - второе. Я не являюсь сторонником, скажем, точки зрения Миграняна и Шевцовой, которые считают, что решение этих двух задач можно развести, что можно решить проблему консолидации элиты вне решения проблемы преодоления разрыва между властью и обществом. Единственная точка, где есть пересечение этих двух проблем, это уровень жизни. На мой взгляд, первый шаг к созданию субъекта - это создание механизма реальной ответственности власти за повышение уровня жизни как действенно работающего механизма.

Это казалось бы полнейшей утопией, если бы не два обстоятельства. Первое обстоятельство состоит в следующем. Вот, например, известное письмо тринадцати олигархов, которое долго и тщательно готовилось. В глазах многих простых наших сограждан это как бы самые "отпетые" люди. Тем более - факт показательный. Практически все понимали, что крупный капитал может функционировать вне государственного поля и государственной поддержки только до определенного уровня. Во всяком случае до выхода на мировой рынок, в новое социоэкономическое глобальное пространство, где без государственной поддержки ему делать нечего. Но получить государственную поддержку крупный капитал может только в том случае, если он берет на себя определенные социальные обязательства и социальную ответственность. Я собственными глазами видел, как крупные олигархи сидели и обсуждали, как эту самую социальную ответственность на себя взять. Вплоть до того, что предлагалось создать общественную приемную. Понимание этого, и просветление в мозгах по этой части происходит достаточно быстро.

Второй пример. Когда Евгений Максимович Примаков столкнулся с шахтерской проблемой, возник вопрос, как вообще с ней поступать, потому что ресурса для социально и политически приемлемых решений здесь не было. Тогда стали рассматривать, а чего же вообще шахтеры хотят. И очень быстро обнаружилось, что в целом ряде регионов есть такая штука, как закон о согласованном уровне жизни, который как раз и предусматривает совершенно конкретный механизм корпоративной ответственности за поддержание определенных стандартов уровня жизни. Грубо говоря, заключается некий социальный контракт: "Власть, мы тебя выбираем, мы тебя поддерживаем до определенного предела. Бюджетный процесс предусматривает конкретные параметры, связанные с повышением уровня жизни. Так вот, если ты эти параметры реализуешь, мы тебя поддерживаем. Если нет, - имеется механизм, который эту власть, точнее, представляющих её лиц, отстраняет". И именно шахтерские регионы оказались той силой, где эти законы были приняты практически повсеместно. В той или иной степени это есть в Кемерово, в Коми, в Челябинской области, в других регионах. В Центре же оказались политические силы, прежде всего, коммунисты, которые эти новшества приняли просто в штыки. На мой взгляд, это и является некоей начальной точкой к становлению субъектности. Если такой механизм будет создан, то тогда как раз возникает формат ответственности, в котором могут действовать предприниматели, тот слой, о котором я говорил, слой, ориентированный на обеспечение и рост уровня жизни. Возникает естественным образом состыковка, склейка двух сил, которые могут формировать поле субъектности.

Теперь по поводу инвестиций. На мой взгляд, это миф, что у нас нет инвестиционных ресурсов. Простой счет показывает, что, - тут опять Виктор Иванович, наверное, со мной не согласится, - но у нас сейчас доля валовых сбережений составляет (она сильно увеличилась в 98-м году) примерно 20% ВВП. Сейчас по разным оценкам она составляет от 25 до 28% ВВП. Это реальный инвестиционный потенциал страны. Из этого инвестиционного потенциала мы используем на инвестиции в основные капиталы от силы 12%. Куда девается все остальное? Прежде всего - это вывоз капитала, который сейчас из-за скачка валютного курса более чем ощутим ныне, когда курс рубля упал в 4 раза, это 10% примерно ВВП. То, что эта величина в значительной мере фиктивная, тут я с Виктором Ивановичем соглашусь, но лишь в том смысле, что это не монетизируемая часть. Факт, что прибыль есть на бумаге, а живыми деньгами ее нет, потому что кругом бартер, немонетарная форма расчетов. Для того, чтобы этот ресурс извлечь, как-то актуализировать, задействовать, для этого, конечно, нужно вытеснять немонетарные формы расчетов. Простые оценки показывают, что за счет этого резерва, сокращая вывоз капитала и монетизируя расчеты, мы можем реально удвоить инвестиционный ресурс страны.

Проблема с инвестициями заключена совершенно в другом. Во-первых, в мотивациях. Никто на самом деле не хочет инвестировать. Инвестиционный ресурс есть, а вот задействовать его не хотят. По крайней мере, пока не хотели. Захотели только сейчас, примерно начиная с третьего квартала прошлого года. Во-вторых, у нас инвестиционные ресурсы задействованы не там, куда их объективно надо вкладывать. Половина инвестиций сконцентрированы в топливно-сырьевых отраслях. А вкладывать их нужно, скажем, в сельское хозяйство. Есть такие зоны, где без инвестиций ситуация будет очень быстро ухудшаться и становиться действительно тупиковой. Поэтому вопрос состоит в том, как обеспечить этот прилив, это распределение инвестиций в соответствии с потребностями воспроизводства. И третья проблема - за счет чего эти инвестиции наполнять. Мы всегда очень сильно увлекаемся финансовой стороной инвестиционного процесса, забывая о том, что главная-то на самом деле проблема - материально-вещественное наполнение этих финансов. Где мы возьмем материальные ресурсы? Либо это импорт оборудования, что порождает целый отдельный сегмент проблем, о которых я сейчас не буду говорить. Либо это восстановление, воспроизводство нашей собственной инвестиционной базы, прежде всего инвестиционного машиностроения, которое сейчас за редким исключением находится в таком упадке, что не очень ясно, можно ли ее вообще восстановить.

И последний момент, это насчет инновационного потенциала, который Андрей Иванович Калганов собирается то ли продать, то ли предложить просто так в азиатско-тихоокеанский регион. На мой взгляд, здесь есть две проблемы, если не вдаваться в частности. Первая состоит в том, что те изменения в инновационном потенциале, которые происходят в мире, они имеют как бы две составляющие. Одна составляющая, это то, что там происходят разные революции, переходы на новый уровень развития. И тут мы до сих пор держим передовую позицию, и при определенных условиях, прежде всего организационных, могли бы этот барьер взять. Вторая проблема выглядит гораздо хуже, потому что инновационный потенциал сейчас стремительно адаптируется в мире к сетевым структурам производства, или воспроизводства. К тому, что именуется калстехнологиями. Это как раз и есть способ адаптации к сетевому распределению инновационного потенциала. Когда огромное число предприятий, от тысячи до десятков тысяч производителей накрываются единым информационным полем, действуют в рамках единых стандартов. Благодаря чему одна деталь может производиться где-нибудь в Бразилии, а другая в Европе. Эти процедуры, калстехнологии, которые сейчас возникают, предъявляют целый ряд очень жестких требований, начиная со стандартизации и кончая информационным наполнением всех этих вещей. Мы к этому абсолютно не готовы. Сейчас мы начинаем только примериваться, в каких бы это вузах организовать обучение таких специалистов. Ясно, что если дело пойдет таким образом, то наш инновационный потенциал через 2-3 года просто обесценится. Он будет никому не нужен, потому что он просто не сможет удовлетворять тем элементарным стандартам, которые сейчас предъявляет глобальная мировая экономика.

Вторая проблема с инновационным потенциалом, - это развилка, которую отчасти зафиксировал Андрей Иванович Калганов. Она состоит в следующем. В принципе, можно использовать этот инновационный потенциал, который у нас есть, для создания постиндустриального уклада. То есть сформировать некую плотность из образованных кадров, инновационных ресурсов, продвинутых технологий и т.д. в соответствующих организационных формах для того, чтобы он воспроизводился. Воспроизводиться такой уклад может только лишь в том случае, если он инкорпорирован в мировые структуры воспроизводства. Но тогда с большой вероятностью мы просто лишимся сами этого потенциала, мы не сможем его использовать для модернизации нашего собственного индустриального слоя, индустриального уклада. И есть другой вариант, когда мы этот самый инновационный потенциал, грубо говоря, пустим на модернизацию своего собственного индустриального сектора. Но тогда мы его не сможем воспроизводить на адекватном с точки зрения мирового хозяйства уровне. Как мы эту проблему решим, не очень понятно, скорее всего как то стихийно (кривая вывезет). И, тем не менее она есть, и я ее хотел бы обозначить.

В критической оценке сегодняшней экономической и духовной ситуации в России у нас возникает своеобразное единодушие. Но это в критике мы очень конкретны. А когда начинаем искать пути выхода, появляются расплывчатые, неопределенные фразы - "нечто, куда-то, что-то, как-то, соединить с чем-то...". У нас есть научно-технические кадры, допустим, в самолетостроении. Есть дельные люди, которые, допустим, имеют хороший проект, но не имеют ресурсов. Куда обратиться? К американским инвесторам? А у них свой "Боинг", свои корпорации, - они не пустят. Калганов предлагает искать некие третьи страны, у которых есть деньги, экономический потенциал, но нет "мозгов". Но я не понимаю, как можно иметь научные исследовательские центры, замечательную аппаратуру, и не иметь мозгов? Идея Калганова привлекательна, но когда думаешь, как технологически ее реализовать, возникают вопросы без ясных ответов. Где найти те структуры, которые мы могли бы подпитать своим технологическим потенциалом, и чтобы этот потенциал никуда не ушел и все бы вернулось в конечном итоге в Россию?

В наших размышлениях о том, что надо сделать, чтобы реализовались лучшие сценарии постиндустриального развития России, мы не можем добраться до конкретных социальных технологий и конкретных программ. Может быть, не хватает знаний, а может быть для этого сейчас просто нет условий. В этой связи я хотел бы обратить внимание на два принципиальных сюжета, возникших в предшествующем обсуждении.

Первое. Это то, что было сказано о рабочих коллективах. Есть опыт Святослава Федорова, который на базе старого социалистического производственного коллектива создал вполне капиталистическое предприятие. Он убежден, что эта модель приемлема для всех. Если действительно есть какая-то такая новая солидарность рабочего класса, о которой тут говорилось, то может быть это и даст какую-то точку роста для движения вперед. Но учтем и то, что было сказано о подкупе лидеров, о быстром расслоении рабочих, когда им дают деньги, - и тогда возникают сомнения в том, насколько реальна перспектива превращения опыта Федорова в массовое движение, способное само по себе вывести страну на путь цивилизованного рыночного развития.

Второе. Андрей Рэмович говорил нам, что олигархи начинают осознавать свою ответственность. Что-то я в этом сомневаюсь! Чувство самосохранения быть может и должно им подсказать, что нужно менять стратегию обогащения, но больше подскажет им неприятие Западом методов отмывания грязных денег. Это видно и по тому, как раскручиваются все эти швейцарские дела - скандалы с банковскими счетами. Скажем, перестанут пускать Березовского в приличные страны. И куда ему деваться? Придется играть только на своем поле. Сегодня возник странный феномен "невыездных" среди наших богатых людей. Я сошлюсь в качестве примера на замечательного шефа реставрации московского Кремля. Его из России выпускают в любые поездки и в любые страны, но Запад его делает невыездным. Если он туда выедет, его арестует Интерпол. Значит ему придется стараться здесь, трудиться на собственной ниве. Так что процесс глобализации имеет и такие необычные последствия.

Но, все-таки, ключевая мысль для меня состоит в следующем. Точки роста, о которых говорил Андрей Рэмович, связаны, как я понял, с надеждой на новые, отличные от прежних действия некоторых олигархов и их сотоварищей, которые начнут осознавать свою ответственность перед Родиной и народом, в том числе и за повышение его жизненного уровня. Но это же проявление старого советского принципа - повышение сознательности как метод решения экономических проблем. Это не экономический метод! Я пока не вижу здесь конкретных экономических рычагов. Можно не соглашаться с Дмитрием Семеновичем Львовым по поводу конкретных путей нашего выхода из кризиса, но он остро ставит ключевую проблему. Он говорит: есть то, что принадлежит народу от Бога, есть ресурсы России - нефть, газ, металлы и т.п. Их приватизировали, передали узкой группе людей, вместо того, чтобы оставить их принадлежащими всем и, опираясь на соответствующие доходы, поступаемые от продажи ресурсов, инвестировать в те области, где есть высокие технологии. Но тогда возникает вопрос о собственности. Новый ее глобальный передел может погрузить страну в состояние длительной и опасной нестабильности, с реальной угрозой ее распада. Но если оставить все как есть, то останется только уповать, что у олигархов вдруг изменится сознание и они начинают работать на страну, а не на вывоз капитала за границу. Решение этих проблем становится ключевой предпосылкой перехода от нашего дикого рынка, с его господством спекулятивного капитала, к производительному цивилизованному рынку, перехода без новых политических взрывов и революционных потрясений.

Сейчас много говорят о структурной перестройке производства. Говорят и наши экономисты, и политики, и Международный Валютный Фонд. Но что конкретно означает понятие структурной перестройки? Мне, как и наверное многим, это малопонятно. Что это - новый виток бесконтрольной либерализации и приватизации, как и на предыдущих этапах либеральных реформ? Если да, то это, по-моему, окончательно добьет нашу экономику.

Теперь несколько замечаний относительно глобализации. На конференции в Гонолулу по проблемам компаративистики были доклады американских ученых, которые продемонстрировали модель будущего развития мирового хозяйства, и распределения мировых ресурсов. И когда им стали задавать уточняющие вопросы, выяснилось, что в конечном счете только развитые страны и выигрывают от такой глобализации. А что достанется остальным? Доля остальных в этой модели все время уменьшается. Авторы доклада на все это отвечали просто и откровенно: а как вы хотели? Это же свободный рынок, а он все расставит на свои места. И когда ученые Индии и других стран говорили, что должна быть государственная политика протекционизма, защищающая экономику их стран, то ответ американских ученых сводился к следующему - протекционизм противоречит глобальному рынку, в нем должен доминировать принцип открытости. Возникал такой образ: у вас есть боксер, тяжеловес, профессионал, против него выставляется начинающий легковес-любитель, устраивается матч и объявляется сумма приза за выигрыш. Делайте ваши ставки, господа!

Сейчас нужно четко определиться в том, какое место Россия занимает в современном процессе мирового экономического развития? Что мы реально можем. Китай врывается на глобальный рынок за счет легкой промышленности. Во всяком случае так получилось, что примерно треть товаров, которые носит и потребляет рядовой американец, китайского производства, они самые дешевые. Китайцы нашли свою нишу. А где нам ее найти? Это первое, что надо выяснить, когда мы говорим о структурных изменениях и экономическом росте. И второй момент. Вопрос о формах приватизации собственности. Получилось, что самые доходные области приватизации - это то, что во многих странах принципиально остается общенациональным достоянием: железные дороги, аэрофлот, единая энергосистема. Нужно четко определить национальные приоритеты развития и, затем, соответственно, приоритеты в области приватизации. Отсюда выстроится и инвестиционная политика: где и куда будет вкладывать государство, где и куда частные инвесторы, и как государство будет поддерживать частные инвестиции, обеспечивая финансовую базу развития экономики. Надо определиться и с олигархами. Будем ли мы дальше взращивать олигархическую экономику? Будет ли и дальше зависеть будущее общества от сделок власти с олигархами? Очевидно, что экономические программы должны опираться на социальные и политические идеи. А эти идеи не должны расходиться с практикой политического действия, когда декларируется единство правил для всех, говорится о необходимости гарантии честной конкуренции, соблюдения законов, и т.д., а на практике все решается кулуарно узким кругом политических и олигархических элит. Поэтому сегодня главная задача создать такую сильную и ответственную власть, которая будет соблюдать законы и демократические нормы и не будет кланово ориентированной. Только тогда и возникнут условия для реализации эффективных научных концепций и программ экономического развития, отвечающих на глобальный исторический вызов конца XX века.

Завершая нашу дискуссию, попробую кратко зафиксировать результаты состоявшегося обсуждения темы сразу по двум заседаниям.

Первый итог связан с определением и характеристикой самой кризисной ситуации в России, возникшей в ходе проводимой на протяжении почти 10-летнего периода "политики реформ". При всех разночтениях в оценке последствий так называемой "шоковой терапии", сегодня кажется все согласны с тем, что ее разрушительный импульс и потенциал явно превалировал над созидательным началом и результатом. Говоря проще, очень многое удалось разрушить и весьма мало удалось нечто создать и построить. В страхе перед возможность реставрации, возврата к прошлому наши квази-демократы и модернизаторы пошли путем (неконтролируемый отпуск цен, обвальная приватизация и пр.), который по всем известным канонам политэкономии ни к чему другому, кроме как падению производства, массовому обнищанию и маргинализации населения и отката страны на позиции "третьего мира", привести и не мог. Это вполне предсказуемый результат был, кстати, вовремя замечен и отмечен на многих заседаниях нашего Клуба, начиная уже с первых месяцев 1992 года, когда этот либеральный "социальный эксперимент" начал реализовываться.

Главную причину провала такой политики и падения страны лично я вижу даже не в злонамеренности тех или иных политиков, а в нарушении элементарных законов перехода от "старого" уклада и образа жизни к "новому" - от административно-командной системы и централизованной экономики к рыночному хозяйству, от тоталитарного общества к демократическому. Опять-таки, говоря проще, в недопустимой степени открытости, которую вскачь и напролом, разумеется, во имя благой цели - войти сразу и навсегда в число развитых цивилизованных стран, наши горе-реформаторы самонадеянно и не очень задумываясь над последствиями взяли на вооружение. Вспомните в этой связи наши дискуссии: "Смысл российских реформ" (декабрь 1996), "Профессиональны ли российские реформы" (февраль 1997), "Реформы в России и Китае - кто оказался мудрее" (ноябрь 1999) и юр., и вы поймете, что я имею в виду.

Второй итог связан с идеей, которая в последнее время все настойчивее определяется как проблема "самосохранения" и "самоопределения" России. После многолетних дискуссий на, казалось бы, жгучие темы "капитализм-социализм", "демократия-тоталитаризм" и т.д. выяснилось, что решение всех судьбоносных вопросов упирается в проблему главную, ключевую - быть или не быть России как таковой, вообще. Оказывается, страну можно реформировать и так, что она еще до того, как осуществятся модернизационные планы и проекты, просто распадется, исчезнет как целое, либо настолько потеряет себя, свое лицо, что не обрадуются даже те, кто их придумал и осуществлял с самыми высокими чувствами и целями. И то, что сегодня на наших заседаниях, посвященных обсуждению темы "выхода России из кризиса", проблемы сугубо экономические, несмотря на их безусловную важность и остроту, рассматривались в более общем - социокультурном, цивилизационном измерении и глобальном контексте, я считаю событием симптоматичным, знаковым и обнадеживающим.

А в качестве третьего итога я фиксирую явную потребность продолжения данной темы в самом ближайшем будущем. О чем и говорили мне некоторые члены Клуба после первого заседания, и сегодня, в кулуарах, во время перерыва. Напрашиваются такие темы для специального рассмотрения: во-первых, проблема российской модернизации в контексте глобализации, а, во-вторых, экспертно-аналитическая оценка разработанной группой Грефа экономической программы правительства и президента Путина, о которой сейчас много пишут и говорят, но все это носит какой-то случайный и несистематический характер. Так что мы продолжим эту тему...